Чтение онлайн

Венька поднялся, свистнул собаке, и они побежали по склону лощины, к лесопосадке. Молоденькие тополя, посаженные перед самой войной, вытянулись и уже зеленели. Венька прикоснулся к одному топольку — ладонь стала сразу клейкой — и подумал: когда-то он вырастет большим? А ведь вырастет! Не будет уж, конечно, войны, все домой повозвращаются. И папа… Эх ты, опять!..

Он со зла поддал ногой сухой ком травы и тот разлетелся, соря трухой на молодые листочки топольков. Чем бы заняться? Машинально сунул руку в карман, наткнулся на коробок спичек. О! Постой-ка, Цурюк! Сейчас мы повеселимся!

Он вприпрыжку побежал обратно, туда, где, положив под головы пустые мешочки, уже спали утомленные женщины. Удостоверившись, что они спят, Венька зашел с наветренной стороны и начал поджигать спичками прошлогоднюю траву. Она мигом вспыхнула, как порох, и огонь пошел на спящих женщин. Венька сперва от восторга подпрыгнул, но потом, видя, как огонь неудержимо рвется к женщинам, похолодел от ужаса. Да что ж это он делает! И стал суматошно бить картузом по пламени, надеясь погасить его сам. Но огонь, раздуваемый свежим ветром, уже добрался до спящих. Вот он лизнул Ульянины голые ноги, жигнул Домнуху, и те, почуяв боль и ничего не понимая спросонья, видя только огонь, закричали благим матом:

— Ой! Горим! Батюшки! Горим!..

Подхватилась с земли и Настенка — пламя коснулось и ее. Побросав жакетки, женщины припустились бежать. Цурюк с лаем — за ними, решив, что те захотели вдруг поиграть с ним. И только пробежав с полсотни метров, остановились.

А Венька, не ожидая от своей затеи ничего хорошего, удирал в другую сторону, к селу. «Вот повеселился! — хватаясь за голову, думал он. — Ну, будет мне лупка!..»

Лупка ему вечером и впрямь была: широкий отцовский ремень походил по Веньке — попал под горячую материну руку.

Побыл пришедший с фронта Григорий дома несколько деньков и пошел к бригадирке.

— Давай мне наряд на работу, Лукерья, — сказал он. — Время такое, что сидеть не позволено.

Помолчала с минуту бригадирка, взглянула на его костыли и ответила:

— Право, не думала я, Григорь Веденеич, что тебя так быстро к колхозной работе потянет, считала, что имеешь полное право и дома посидеть — инвалид ведь. Но коль пришел, выбирай сам, что под силу.

— Право-то я имею, верно говоришь. Но у каждого из нас и долг ныне великий… А я уж выбрал себе работенку, хоть и пыльна да не денежна.

— Ну-ну?

— Я ведь когда-то подростком у Максима Сотскова в молотобойцах ходил. Так вот попробую покузнечить: нужда, я вижу, в этом немалая.

— Еще бы, — вставила Лукерья. — Все бороны развихлялись, того гляди, рассыплются. Косы поклепать некому. Картошку нечем перепахивать: ни одной сохи — все сгорели в сарае. Ой, да куда ни кинь — один клин…

— То-то и оно! А ты говоришь, имею право сидеть дома!

— А где струмент-то возьмем?

— Похожу по домам, может, что и наскребу.

— Ну, благодарствую тебе, Григорь Веденеич!

— За что?

— Вот за все это и превеликое тебе от нас, баб, спасибо.

…Выйдя от бригадирки, Григорий покостылял к кузнице. Уцелела она в отгудевшей здесь огненной крутоверти, хоть и стояла без крыши: то ли бурей сдуло, то ль взрывной волной снесло. Но это полбеды, главное, целы и горн, и наковальня, а самое ценное — мехи.

Григорий взялся за подвешенный к закопченному потолку шест и разок-другой качнул им: мехи шумно и тяжко вздохнули, и из горка фукнула серая угольная пыль, заточило в косу. В мыслях тут же возникли давние картины…

Вот он, Григорий, тогда еще Гринька, коренастый и жилистый подросток, молотобойничает в этой кузне. Кузнец Максим, крупный и стройный, с красным от постоянного стояния у огня лицом, словно врос у наковальни, в фартуке, с клещами в одной руке и с молоточком-ручником— в другой. Держит горячую поковку, ручником в такт постукивает и наставляет:

— Ты молот-то не задерживай, не рви мускулы: ударил и сразу заводи его на новый удар. Иначе быстро пуп надорвешь. Так! Так! Путем, путем!..

Путем означает хорошо, и это подбадривает Гриньку. Бух! Бух! Бух! — мерно бухает послушная кувалда по гулкой наковальне. И это не кто-нибудь, а он, Гринька, кует!

Когда Максим пустым ударом по наковальне дает знак остановиться и ловко сует поковку в пышущие жаром уголья, Гринька живо отставляет молот в сторону и бросает нетерпеливый взгляд на широко распахнутую дверь: не идет ли по дороге Нюрка, Максимова дочка? О на каждый день ходит сюда, обед отцу носит. Гриньке же мать дает с собой еду. И эти минуты, когда Нюрка появляется в кузне, бывают для Гриньки самыми желанными. Увидит ее еще издали, ладненькую такую и недосягаемую, сердечко враз и екнет, забьется сладко. А потом глядит на нее украдочкой и не наглядится: ну всем-то она ему в душу запала — и золотистыми волосами, и пухлыми губками, и курносым, с задиринкой, носом — все-то в ней ему мило. Он почему-то всегда стеснялся есть при Нюрке и ждал, когда она, сложив в сумку опорожненную отцом посуду, уйдет, зыркнув в его сторону, глазами. Тогда он снимал с гвоздя мешочек, садился на верстак и мигом управлялся со своим обедом. Максим понимающе молчал и улыбался в жесткие усы…

Однажды Нюрка пришла с заплаканными глазами. Отдала обед отцу и, даже не взглянув на Гриньку, заторопилась домой.

— Ты что, дочка? — обеспокоенно спросил Максим.

— Да ничего… — уклонилась та и выпорхнула в дверь.

Гринька не утерпел — выскочил за ней.

— Ну чего пристал? — сердито обернулась Нюрка.

— А я…. я и не пристаю, — покраснел тот. — Узнать даже нельзя, почему плакала!

— Почему, почему — по кочану! Тебя не спросилась.

— Я думал, тебя обидел кто.

— Ну и что, если обидел?.. Пашка Горлов сейчас встретил и говорит, что это ты каждый день заладила на кузню — не в Гриньку ли втрескалась? А когда я ему в ответ сказала пару теплых словечек, он как развернется да…

— Ну я ему, Горл'e слюнтявому, дам теперича! — вскипел Гринька…

Максиму он не хотел было ничего говорить, но тот уж очень заинтересовался их разговором и пришлось рассказать.

— За свою честь, Гриня, всегда умей постоять, — только и сказал кузнец и взялся за ручник. Гринька яростно взмахивал молотом и упорно думал, как проучить Пашку, ставшего непримиримым врагом. Нет, он не станет, как тот, подкарауливать его в глухом месте, а отплатит ему при народе.

Случай представился очень скоро: подошла пасха, а с нею — целая неделя кулачных боев на выгоне, по-казачьи, кулачек.

Широченный зеленый выгон кипит от гуляющего, празднично разряженного люда. Там наяривают «страданья» гармони, тут бабы пляшут «колчака», по всему выгону ходят, взявшись под ручку, парами и рядами с веселыми песнями девчата и парни. А вон у земляного вала и кулачки назревают! Здесь один только мужской пол — мальчишки, подростки да мужики — ни единой женской души. Это сугубо мужское дело — принародное испытание сил и удали, ловкости и бесстрашия, без чего нет мужчины.