Чтение онлайн

Френкель дал обязательство построить канал в немыслимо короткий срок, если ему будет предоставлено достаточно рабочей силы. ГПУ выполнило его требования. Десятки тысяч заключённых, в основном политических, доставляли в глушь Восточной Карелии, где их заставляли трудиться в нечеловеческих условиях. Кормили плохо, больных не лечили, люди умирали от голода и болезней. Видимо, никогда уже не выяснить точное число жертв, ясно одно: их многие тысячи. Канал имени Сталина был готов в срок, в 1933 году, и в награду Френкель был освобождён.

Его ждала новая грандиозная работа — строительство железной дороги до Воркуты. Что было проку в огромном количестве угля, добытого в воркутинских шахтах, если его можно было вывозить только по реке во время короткого лета? Нужна была железная дорога.

Итак, приступили к строительству четырёхсоткилометровой ветки через безлюдные болота и топи. Руководил строительством Френкель. Снова бессчётное количество рабочих и снова та же трагедия — гибель многих тысяч заключённых, как и на сталинском канале. Условия в воркутинской глуши были ещё хуже, к тому же там суровый арктический климат. Но человеческие резервы воркутинского лагеря были неисчерпаемы и тратили их нещадно.

В течение нескольких лет каждый заключённый на вечерней поверке с ужасом ждал, что бригадир зачитает его фамилию в списке тех, кто утром пойдёт на строительство железной дороги. «Списочных» на ночь запирали, хотя у них и не было никакой возможности избежать этой работы. Мало кто из них возвращался в лагерь. Оставшиеся в живых рассказывали страшные вещи. Кормили плохо, больными никто не занимался. Упадёшь, ослабев, и не сможешь подняться — тут же пристрелят. Трупы укладывали вместо шпал — древесины не хватало, в тех широтах лесов нет. Зимой, когда земля промерзала, рельсы, положенные на трупы, выдерживали немалое движение. Но летом, когда земля в Воркуте превращается в глинистое месиво, движение прекращалось. Один заключённый, работавший машинистом, рассказывал мне, что иногда людские кости не выдерживали тяжести паровоза и рельсы проседали то с одной, то с другой стороны. Он рассказывал, что испытывал ужас, чувствуя, что паровоз вот-вот провалится и его поглотит топь. «А зимой, — рассказывал он, — можно не бояться, под колёсами только похрустывает окаменевшая тундра».

Когда осенью ударяли морозы, движение возобновлялось, и на большую землю текли целые реки каменного угля. Жаль, те, кто пользовался этим углём, не знали, ценой каких нечеловеческих страданий они получают тепло и свет! Они ничего не знали о тысячах заключённых, разложившимся трупам которых они обязаны теплом в своих домах. Ну а Френкель? Он всё ещё был в почёте, Сталин признал его заслуги, пожаловав в генерал-лейтенанты. Но для воркутинских заключённых это был самый ненавистный и презираемый человек во всей стране.

Воркута постепенно разрослась, стала городом, правда, основное «население» содержалось в зонах за колючей проволокой. В каждой зоне было пятнадцать-двадцать бараков, в каждом содержалось по сто, иногда по двести человек. Зоны занимали огромную площадь, общее число заключённых — многие, многие тысячи. В зоне жили и мужчины и женщины, уголовников не отделяли от политических. Уголовники, урки — убийцы, грабители и воры — обычно были бригадирами. Они были наглые и жестокие, и если они отказывались работать, никто с ними ничего не мог поделать. Главари назывались паханами. Они командовали остальными, и если те не подчинялись, их избивали, иногда до смерти. Но самое удивительное, что главари относились к политическим заключённым с уважением, никогда их не мучили. К женщинам они вообще не подходили.

Большая часть политических в Воркуте была из интеллигенции, многие в прошлом были членами партии — служащие, офицеры, врачи, профессора вузов и т. д. Очень много было солдат, бывших военнопленных, тех, кто не застрелился, когда его брали в плен, а бежал из немецкого плена и вернулся в строй.

Многие женщины были осуждены как члены семей контрреволюционеров, за «недонесение». Называли их просто «жёны». Работали они либо на кухне, либо уборщицами в принадлежащих зонам пекарнях, прачечных, больничных бараках. Работали и вне зоны, чаще всего домработницами у начальства. Работа эта была гораздо легче, чем работа мужчин в рудниках, и умирали они реже. Возможно, справедливо и то, что женщины обычно выносливее мужчин, легче переносят суровые условия.

Война принесла освобождение многим заключённым. Офицеров на фронте катастрофически не хватало, в Воркуте же их было множество, приговорённых к большим срокам. Их иногда отправляли в действующую армию.

Помню генерала, позже маршала Константина Рокоссовского [177] , арестованного в 1937 году, когда Сталин ликвидировал в армии «ненадёжные элементы». В лагере у Рокоссовского была унизительная работа: он был денщиком у совершенно необразованного, очень грубого конвоира Бучко. Он приносил Бучко еду, топил печь, убирал его небольшую квартиру. Позже до нас дошли слухи о блистательной карьере генерала. Генерал прислал бывшему своему хозяину, дураку Бучко, письмо. Я читала его собственными глазами, комендант лагеря дал почитать письмо своей жене, работавшей зубным врачом, а та показала его мне.

Письмо было лаконичным: «Гражданин начальник! Меня сделали генералом армии. Пайка здесь приличная. Ваш бывший денщик Рокоссовский».

В Воркуте были представлены все многочисленные национальности, живущие в СССР, было много украинцев, осуждённых в основном за «буржуазный национализм». Они держались вместе, дружно, все обладали завидной душевной силой. Я не могла не любоваться их волей, внутренней энергией, их ненавистью к правительству, державшему их в заключении. Любовь украинцев к родине, своему языку и культуре была безгранична.

Из иностранцев я встречала в лагере представителей почти всех национальностей Европы и Азии. Много было эстонцев, латышей, литовцев, чаще всего эта были простые крестьяне, реже — интеллигенция. В конце войны в Воркуту привезли военнопленных, немцев и венгров, но их поместили в таких дальних зонах, что у меня не было возможности с ними познакомиться, исключая батальон СС из Латвии — у них я делала прививки от дизентерии.

Воркута находится севернее Полярного круга, зима там длится десять месяцев. Темнота полярной ночи, которой, казалось, нет конца, ещё больше омрачала и без того чёрное настроение. Метели и лютые морозы для плохо одетых заключённых означали новые страдания и смерть. Морозы часто доходили до пятидесяти градусов! И всё же страшный холод был не так ужасен, как пурга, хоронившая бараки под снегом по самые трубы. В такую пургу на улицу выходить было опасно, посланные расчищать снег заключённые часто гибли. Чтобы выйти из барака, сначала надо было прорыть от двери туннель. Если кого-нибудь интересует, как вообще можно лютой зимой жить в бараках, могу ответить: угля было вдоволь, огонь в печи горел постоянно, и я не помню, чтобы мне приходилось в бараке мёрзнуть.

Однажды распространился слух, что исчез офицер НКВД. Поднялся шум, казалось невероятным, чтобы человек — да что человек — офицер! — мог ни с того ни с сего исчезнуть. Заключённый — другое дело, они часто, если выходили в пургу, теряли силы и погибали. Но офицеру такая опасность, казалось, не угрожала. Пурга продолжалась двое суток. Когда она кончилась, офицер появился, живой и невредимый, и рассказал о таком происшествии.

Он поехал верхом в пятую зону, которая была в тундре, в нескольких километрах от нашей. Конь брёл по глубоким, до живота, сугробам, потом вдруг остановился — и ни с места, ни вперёд, ни назад. Офицер спешился, и лошадь упала в снег. Уже начинало смеркаться, и человек понял, что единственный выход, чтобы не замёрзнуть, — прижаться вплотную к лошади. Так они вместе и провели двое суток в сугробе. Когда пурга утихла, офицер на лошади вернулся в зону.

Мы спросили, не холодно ли было в сугробе, он ответил: «Под снегом было даже довольно тепло. Правда, обоим очень хотелось есть».

Когда замерзаешь, страданий не испытываешь, я об этом слышала много раз, когда приводили в чувство, казалось, насмерть замёрзших. Все они рассказывали одинаково: их охватывал какой-то благодатный покой и они засыпали.

Лишь в июне солнце поднималось высоко, стояло в небе странным бледным диском. В августе оно снова исчезало и появлялось только через десять месяцев. Зато в течение двух месяцев оно светило день и ночь. Грело, правда, мало. Раз даже 14 июня выпал снег, заморозки начинались уже с 6 августа. Тучи гнуса лишали возможности радоваться убогому лету.