Чтение онлайн

Круг уголовников ахнул, а Камо преспокойно, будто ничего и не произошло, принялся надевать туфли. Двое схватились за ножи.

— Ни с места! — заорал Иван Иваныч и кивнул на «Носа» — Плесните на него воды. — Поднявшись, он подошел к сидевшему на полу Камо и подал ему руку: — Держи!

Камо ухватился за протянутую руку и встал. Иван Иваныч усадил его на стул и радостно спросил:

— Как это ты его, а? — и, обернувшись: — Не очухался еще, что ли? Плесните еще воды. Ну, браток, хоть ты политический, но давай, так сказать, будем уважать друг друга. Сейчас мы дадим тебе имя, таков у нас порядок — в тюрьме у всех должна быть кличка. Будешь ты «Большим Иваном», хотя ты и не светлый.

— Согласен, — сказал Камо. — Но видно, меня скоро уведут отсюда.

— Почему?

— Да как сказать, браток. Жаль не знакомы вы с надзирателями Метеха и Моабита, они б тебе рассказали.

— А ты, видать, крупная птица. Сколько годочков на тебя взвалили?

— Двадцать лет, вместо смертной казни. — И Камо очертил вокруг шеи петлю. — Этаким вот манером.

— Ну да?

— Да, браток. — И обернулся к зашевелившемуся «Носу» — Негоже так, браток, тренироваться надо. И нож ни к чему.

— А расскажешь, за что двадцать лет схлопотал? — поинтересовался Иван Иваныч.

— Ежели не переведут меня от вас, расскажу. А теперь позвольте мне после столь «мирного» знакомства малость поспать.

— Освободите крайние нары! — распорядился Иван Иваныч. — И снова спросил: — Расскажешь, значит, как-нибудь?

— Расскажу.

…Его биография, вместившаяся в пухлую папку «Личное дело государственного преступника Семена Тер-Петросянца», была еще в дороге. Пока «дело» Камо шло по почте, он находился под покровительством Ивана Иваныча.

В Харькове и в Тифлисе март одинаково холодный, как и январь, и никому не хочется выходить во двор на прогулку. В тюремном дворе разгулялся ледяной ветер, то разметая снежинки, то сгоняя их вместе, заставляя заключенных опускать уши шапок.

Всех, кроме Камо. Он был без ушанки, с наголо обритой головой.

— Послушай, браток, не думай, что нам прогулочку устраивают. Летом черта с два тебя выведут во двор. Заставят тебя в самое пекло вкалывать, потом ног под собой не будешь чуять. Это — мера наказания, а не прогулка. Напрасно ты не носишь шапку, — говорил Иван Иваныч, шагая рядом с Камо.

— Привычка у меня такая, — ответил Камо. — Главное, ноги не простудить. Ноги будут в тепле — и голова не замерзнет.

— Это точно. Да только ты мне мозги не пудри, браток, — Иван Иваныч рассмеялся. — Просто тебе не хочется снимать шапку перед этими псами. Ты хитрый армянин.

— Хитрый армянин? — Камо горько улыбнулся. — Если б только мы действительно были хитрыми… Мы, Иван Иваныч, всегда были мирным и простым народом, жили только своим трудом, а за свое существование мы платили реками своей крови. Ты еще не знаешь, что такое турецкий султан, турецкий паша, турецкий аскяр. Ты понятия не имеешь о Западной Армении, где в эту самую минуту младотурки, эти изверги, вырезают армян. Случай как-то свел меня с министром внутренних дел Турции (знал бы он, что я армянин!), но мне так и не удалось пристрелить его, и вот этот министр и его единомышленники сейчас истребляют тысячи, десятки тысяч армян…

Камо не знал, что спустя месяц после этой беседы варварство младотурок достигнет своей кульминации, начнется геноцид армян — одна из самых чудовищных и позорных страниц в истории человечества.

— Марш в помещение! — прервала их беседу команда надзирателя.

…Размещая политических, об их роде-племени не расспрашивали, поместили вместе с уголовниками, дескать, «блатные их научат уму-разуму».

Раскрыв «Дело государственного преступника Семена Тер-Петросянца» и узнав на фотографии заключенного, шагавшего во дворе с непокрытой головой, начальник тюрьмы особого удовольствия, конечно, не испытал. Он не стал вчитываться в бумаги — любопытство и попозже можно удовлетворить, а сейчас надо распорядиться насчет этого заключенного: шутка ли, двадцать лет сроку — ясно, что он не шею курице свернул.

— Интересная личность, — обратился он к своим помощникам Семеновскому и Лукьяновичу. — Эриванская площадь, «гениальный сумасшедший», поводивший за нос врачей, бегство из больницы Метехской тюрьмы и опять — бомбы, взрывы…

— На сей раз взорвется он сам, — заверили помощники, злорадно улыбнувшись.

— В одиночку и под строжайший надзор. Запретить работы в мастерской и во дворе. Действуйте!

Иван Иваныч и компания попытались воспротивиться, не дать, чтоб Камо переместили в карцер. Но жандармы наставили штыки: «Молчать! Ни с места!»

— Прощайте, ребята — с грустью сказал Камо, забирая свой потрепанный мешок.

…В мартовском Харькове весна еще не чувствовалась. Ветер взъерошивал волосы, обдавал лицо снежинками, пробирался во все дыры одежды.

В камере было сыро и холодно, особенно в той, что предназначалась для «особо опасных» — полутемный подвал, прозванный «японским». Да к тому же еще и грубое обращение Лукьяновича и Семеновского, которые не упускали случая поупражняться с плетью, избивая Камо.

Ноги и руки в цепях, только мысли парят свободно — бежать, бежать, бежать! — Надежда не покидала Камо.

Как-то Иван Иваныч сказал, что раньше заключенные «умирали» и их переносили в мертвецкую, откуда «покойнички» бежали. Рискованный побег, но Камо решил попытаться. Начал подсыпать себе в чай махорку и пить. Он побледнел, осунулся, — как есть покойник.

В это же время он пишет письма сестрам, давая понять Джаваир, чтоб она «постаралась устроить дела Андрея, так как он любит все делать скоро или начнет печалиться… Очень, очень рад твоему решению, что ты хочешь на свой счет дать возможность Андрею окончить университет. А что касается времени, — то три или четыре месяца не очень много. Но только прошу, чтоб именно через четыре месяца была дана возможность окончить, а то всяческое откладывание на учащихся вообще отзывается плохо, а на Андрее особенно».

Тифлисской партийной организации не составило труда расшифровать письмо к Джаваир. Понятно, что «Андрей» — это сам Камо, «университет» — тюрьма, «была дана возможность» — было подготовлено все необходимое для организации побега.

Когда Джаваир приехала в Харьков и выхлопотала свидание с братом, Камо уже завершил курс «умирания» посредством махорки. Джаваир ужаснулась при виде его пожелтевшего лица. Потрясенной сестре он дал понять, что пьет махорочный настой, чтоб «умереть».

На следующий день заведующий тюремной коробочной мастерской Вайн, с которым Джаваир наладила контакт, срочно вызвал ее к брату и предупредил, что побег таким образом опасен и не удастся. Во время свидания она рассказала Камо о своем «сне»: якобы Андрей умирает, но врачи этому не верят и в мертвецкой деревянным молотом ударяют его по голове, потом несут хоронить.

Камо не знал, что в тюрьмах так было принято.

Идея «смерти» отпадает, и Джаваир едет в Тифлис в поисках новых путей побега. Когда новый план был разработан и Джаваир собиралась уже в Харьков, 5 августа 1916 года ее арестовали и вместе с членами Кавказского бюро партии бросили в тифлисскую губернскую тюрьму.

Минуло семь месяцев, и Камо был освобожден, попав под общую амнистию Временного правительства.