Чтение онлайн

— Постой, подожди! — сказал я, когда мы переходили широкий проспект — как раз напротив почтамта.

— Зачем? Что здесь такое?

Оглядываясь направо и налево, я пытался восстановить в памяти старую топографию снесенного района.

— По-моему, это было примерно здесь…

— Да что «было»?

— «Хорошие дети».

Матильда смерила меня взглядом.

— Ты что, спятил? Это же намного дальше, уже почти у кладбища.

Последовала оживленная дискуссия, в результате которой мы не сошлись ни на чем. Матильда прекрасно помнила опрятный, светлый и симпатичный домик, я — грязную развалину. Послушать ее, воспитательницы этого детского сада были ангелами нежности, вылетевшими прямо из нравоучительного фильма. А себя саму она видела благонравной голубенькой незабудкой в букете образцовых маленьких девочек, покрывающей поцелуями куколку со смеющимися глазами.

— К тому же, — прибавила она, — того клоуна звали Бобби! И это доказывает, что ты все напутал!

— Это еще доказывает, что мы там встречались и что мне это не пригрезилось…

— Может быть, но я не была такой, как ты говоришь… Я была счастлива в «Хороших детях», меня все любили…

Разговор незаметно перешел на темы нашей постоянной грызни — типа ключа от чердака.

— А я уверен, что это ты его выбросила во время одного из твоих домостроительных припадков!

— В любом случае, какое это имеет значение, — отвечала она, покраснев, — когда ты сам говорил, что там ничего нет, на этом чердаке!

— Мы могли бы там устроить мебельный склад: при твоих темпах натаскивания всего этого антиквариата он нам скоро понадобится!

Это был идеальный переход к теме круглой кровати.

— А кто будет спать в центре? — угрюмо спросил я.

— Это не важно! Она достаточно большая…

— Большая или маленькая, а центр есть всегда… Во всяком круге есть такая…

— В конце концов, ты действительно смешон!

И она бросила меня там, отправившись на встречу с мамой в чайную на площади Турни. Предоставленный самому себе, я сделал сотню шагов по террасе перед почтамтом. И когда я проходил мимо телефонных кабинок, мне в голову пришла одна мысль.

— Слушаю.

— Борхес, «Автор», — сказал я, не представляясь.

На том конце провода возникло короткое молчание, а затем некое кудахтанье, вышедшее прямиком из Гофмана или из Лавкрафта, некое готическое урчание в животе, обозначавшее у Крука пароксизм радости.

— Очень находчиво! Но — пальцем в небо! У Мишеля было такого рода предположение некоторое время тому назад… но нет, мой дорогой, не это — моя десятая книга! Ищите еще! И между нами, я, пожалуй, согласен с Набоковым: я довольно невысоко ценю толстокожую эрудицию этого аргентинца… По-моему, достигнув определенного предела, чрезмерная изощренность граничит уже с обычной глупостью! Где вы?

— В Бордо.

— Fine! [27] Как раз сейчас должен подойти Мишель. Присоединяйтесь!

— Увы, нас ждут родители жены, — солгал я. — В следующий раз — железно!

— Неблагодарный! Бросаете вашего доброго старого Крука… Скажите, по крайней мере, так ли онавосхитительна в постели, как я предполагаю…

— Именно так. Мы как раз сейчас выбираем новую кровать.

У меня еще оставалось несколько монет. Я полистал старый телефонный справочник.

— Агентство «Дик», добрый день!

Вкрадчивый женский голос. Затем следует пауза, во время которой я развлекаюсь тем, что представляю себе бюро в стиле американского фильма ужасов: шкафы с металлическими ящиками, бювар на столе и промокашка, на которой секретарша имеет привычку рисовать сердечки, болтая по телефону. Я вижу ее гламурной `a la Дороти Мэлоун или задорно-смазливой `a la Глория Грэхем. Ее шиньон и строгие очки нужны только для того, чтобы подготовить неизбежную сцену, когда в один далеко не прекрасный день господин Дик соизволит остановить свой усталый взгляд на секретарше, распустит задумчивым жестом ее волосы — и поставит на стол массивные стаканы, с изумлением обнаружив, какое роскошное создание столько лет было у него под рукой.

— Алло?

Стеклянная дверь ведет в коридор этого подозрительного дома. Со своего места секретарша может прочесть загадочную надпись: «киД» овтстнегА…

— Алло! Кто это? Говорите!

Я повесил трубку. Мое внимание привлек какой-то старикан, отчаянно боровшийся с торговым автоматом; фигура его была мне смутно знакома, но если бы не связка брелоков, болтавшихся у него на шее, я бы его не узнал.

— Так у вас ничего не выйдет, месье Преньяк. Щель для банкнот — вон там.

— Благодарю, молодой человек, но… — Последовала долгая пауза, и затем его лицо, отмеченное печатью старческого склероза, просветлело. — Конечно! Я вас узнал… вы… вы… друг Мишеля Манжматена! Как он поживает?

С этой минуты Преньяк уже не умолкал. Он с одушевлением вспоминал разнообразные подробности: «впечатляющую» эрудицию Мишеля Манжматена, его энтузиазм, его представительность, его остроумие, его блеск. С увлажнившимися глазами он припомнил случай, когда прямо на лекции Мишель — «я позволяю себе называть его просто Мишель!» — продекламировал целиком большую сцену из первого акта «Отелло»: «Он играл одновременно и Яго, и Мавра, и даже Дездемону. Боже, как это было забавно! Но каков талант, дорогой мой, каков талант!» Единственное, что он совершенно забыл, — это мое имя. Я хорошо видел, как в просветах своих нежных воспоминаний о «нашем дорогом Мишеле» он пытался вспомнить, как меня зовут, и не мог. Но его это не останавливало. Он преодолевал это маленькое затруднение, обозначая меня лестными, как он полагал, перифразами: «лейтенант Мишеля», «оруженосец Мишеля», его «Макдуф», его «Кассио».

— Я сразу понял, что он далеко пойдет, но тем не менее! В его возрасте стать министерским советником по университетам — кто бы мог подумать! К сожалению, я его теперь редко встречаю… я в отставке, как вы, наверное, знаете…

— Да, я предполагал…

— Я дважды писал ему, но он так занят… Лекции, работа в министерстве, и скоро выборы… вы знаете, что его, наверное, выберут генеральным советником Аркашона? И действительно…

Он вдруг взглянул на меня другими глазами. В его размягченном мозгу возникла мысль — примерно так дает последнюю искру севшая батарейка, когда ее закорачивают. Он взял меня за плечо и отвел еще немного в сторону — в еще более чистом стиле шекспировской уединенной беседы. Он приставил указательный палец к своей груди, украшенной созвездием побрякушек.

— «Не доверяй тому, что блестит!» — сказал философ… Я слишком хорошо это знаю, но, увы, ничего не могу с собой поделать!.. Возможно, это идет из детства… Моя мать всегда говорила: «Жану не хватает уверенности в себе!..» С его связями достаточно будет одного слова… Если вы его попросите, он не откажет… Мне это необходимо, молодой человек, мне это абсолютно необходимо!

— Что именно вам необходимо?

— Но… то, чего не хватает! Красной ленты… По… — он понизил голос и закончил экстатическим шепотом: — Почетного легиона!

Я держал паузу, наслаждаясь сценой: старик смотрел мне в рот.

— Но, месье Преньяк, — произнес я наконец, — если бы это зависело только от меня, вам бы уже давно ее нацепили…

— Как это мило с вашей стороны, молодой человек…

— …на яйца.

— Простите?

— Вам бы ее нацепили на яйца… Ах, — я хлопнул себя по лбу, — какой же я осел! Я забыл, что вы не располагаете этими аксессуарами… О! идея… Ее же всегда можно затолкать вам в зад.