Господин Китмир (Великая княгиня Мария Павловна)
Шрифт:
Несмотря на трагические воспоминания, Париж на сей раз произвел на Марию гораздо более приятное впечатление. Жизнь здесь бурлила, так, может быть, здесь ей удастся найти какое-то применение своим силам?
Кстати, этот год был ознаменован еще одним очень важным событием. Марии удалось – с согласия шведского короля, ее бывшего свекра, – встретиться в Копенгагене, на нейтральной территории, со своим сыном Леннартом. Это имело для нее тем большее значение, что приехали из России родители Путятина и привезли страшную весть о смерти внука, сына Марии Романа. Теперь она поняла: какое счастье, что где-то есть еще и Леннарт!
Что характерно, встреча с бывшим свекром, который приехал с частным визитом в Париж, прошла более живо, более тепло и эмоционально, чем свидание с Леннартом. Густав Шведский не забыл свою несколько взбалмошную, но такую обворожительную сноху и давно простил ей тот скандал, который она некогда учинила в августейшем семействе. А касаемо отношений с подросшим, но до сих пор не знавшим матери Леннартом… то, забегая вперед, можно сказать, что после этой первой встречи мать и сын встречались еще несколько раз и если не стали друзьями, то уж близкими людьми точно остались. Мария как-то раз даже уберегла сына от династического брака с голландской принцессой Юлианой (слишком уж печален был ее собственный опыт в супружеских отношениях такого рода!). И остаток дней своих она прожила рядом с сыном…
Но вернемся в Париж, к делам семьи Путятиных. Почти сразу Сергею удалось устроиться на работу в банке, а брат Марии Дмитрий получил место в фирме по продаже шампанских вин в Реймсе. Дела у него пошли весьма хорошо, и, очень может статься, он сделал бы карьеру виноторговца, когда бы случайно не познакомился на курорте в Биаррице – благодаря Феликсу Юсупову, который вел во Франции весьма рассеянный образ жизни, – со знаменитой модисткой Габриэль Шанель, которую все звали просто Коко. Утонченная красота «подлинного Романова» произвела такое впечатление на овернскую крестьянку, что она не называла Дмитрия иначе, чем «мой нежный принц». И это при том, что она презирала даже намеки на титулы и «голубую кровь»! То, что он, аристократ, спал теперь с бывшей крестьянкой, придавало этой связи тот оттенок извращенности, которая была по душе Дмитрию Павловичу. Не зря же он столько лет числился другом великого распутника Феликса Юсупова, известного самыми неожиданными пристрастиями…
Между тем Мария продолжала шить себе и на продажу наряды, занималась благотворительностью для русского Красного Креста, отдавая этому огромные силы и гораздо больше денег, чем могла себе позволить, страдала от откровенного отчуждения соотечественников, от пренебрежения и даже презрения тех, кто раньше заискивал перед ней, продавала драгоценности… и непрестанно думала, где найти источник дохода. Через Дмитрия она ближе познакомилась с Шанель, и Мария искренне восхитилась этой поистине великой художницей, чья деловая хватка позволила ей оставить позади многих мужчин, в том числе в мире моды – мире, как раньше считалось, сугубо мужском.
«Деловые женщины были в Париже наперечет, их не принимали всерьез, но блестящие способности Шанель уже привлекли к ней внимание, – рассказывала о своей новой знакомой Мария. – Она не обучалась ни искусству модельера, ни портняжному делу – просто у нее была толковая, думающая голова. Родившись в провинции, происхождения самого скромного, она кем только не перебывала, даже „мальчиком“ на конюшне. Наконец открыла в Париже маленькую мастерскую дамских шляп на средства умного друга, который сам был деловым человеком и хорошо направил ее.
Ко времени нашего знакомства она была немногим старше меня, но при взгляде на нее ни о возрасте, ни о внешности не приходилось задумываться. Запоминались твердая линия подбородка и решительная посадка головы. Вас буквально сминала ее будоражащая, заразительная энергия. До Шанель парижские дамские мастера составляли немногочисленную касту, ревниво оберегавшую свои права. Они шли на поводу у сравнительно небольшой группы привередливых модниц… Тогда не было сезонных продаж и предложений на следующий год. Мода подстраивалась под прелестную графиню такую-то или княгиню сякую-то, которым этот наряд был к лицу… Шанель первой пошла навстречу публике, делая всем одинаковое, первой, помня про кошелек, сделала моду демократичной. После войны людям хотелось простого, безыскусного; Шанель воплотила это в одежду, и это был правильный шаг…
Каждый день ей приходила свежая, оригинальная идея, которая тут же запускалась в дело, и шли нарасхват как первые, дорогие образцы, так и более доступные повторения. Известность Шанель в значительной степени основывалась на том, что ее модели были просты в производстве».
Как-то раз явившись к Шанель (а Мария бывала у нее почти запросто), она застала знаменитую модистку отчаянно торгующейся с некой мадам Батай. Та поставляла в мастерскую Шанель вышитые шелковые блузки, которые в этом сезоне входили в моду.
– Нет, нет и нет! – резко говорила Шанель, размахивая обрезком ткани. – Шестьсот франков? Я не стану платить за блузку такую несуразную цену.
Пышнотелая мадам Батай покрылась красными пятнами и запальчиво пыталась объяснить, что блузка вышита китайским шелком, который очень дорог: килограмм ниток стоит…
Шанель перебила ее, не дослушав:
– Милочка моя, смысл в том, чтобы сделать таких блузок как можно больше! Неужели вы в этом не заинтересованы? Снижайте цену, не то я найду другую вышивальщицу. Их в Париже полно, и каждая с удовольствием будет работать для меня!
И она снова взмахнула куском шелка, словно штандартом.
У Марии заколотилось сердце. Она ведь была изрядной вышивальщицей, причем не только на домашнем, так сказать, уровне: ее учили вышивке и в художественной школе в Стокгольме… Не так давно, устраивая для русского Красного Креста благотворительный вечер распродажи предметов рукоделья, она появилась в клубе «Серкль интеральс» в наряде своей работы, вышитом собственноручно: это было платье-рубашка из малинового крепа, усыпанного серебряными листьями. Конечно, главную ценность наряда составляло жемчужное ожерелье, некогда подаренное Марии тетей Эллой, но само платье было необычайно красиво, что отметил даже журнал «Вог». То есть вкус у нее есть…
И неожиданно даже для самой себя Мария выпалила:
– Мадемуазель Шанель, вы отдадите мне заказ, если я буду брать за блузку на 150 франков меньше?
– Конечно! Однако это машинная вышивка… – растерялась даже никогда не терявшаяся Шанель. – Вы что-нибудь знаете о ней?
– Ничего не знаю, – откровенно призналась Мария. – Но попробую научиться.
– Попробовать можно… – с сомнением в голосе сказала Шанель.
Мария выскочила из дома на рю Камбон, заплетаясь ногами и путаясь мыслями, словно после доброго глотка шампанского. В состоянии ажиотажного опьянения она схватила такси и ринулась на поиски вышивальной машины. Наконец нашла, причем оказалось, что на этой же фабрике можно обучиться и работать на машине. Марии вовсе не улыбалось афишировать свое имя и звание – вот те на, русская великая княгиня в вышивальщицы подалась! – поэтому она назвалась первым пришедшим в голову именем, сняла фамильные брильянты, надела скромный рабочий халат и приступила к обучению. Старшая мастерица поглядывала на нее пренебрежительно, не упускала случая уколоть неумением, другие ученицы таращились с ленивым любопытством. Стежки никак не хотели ложиться ровно, педаль выскальзывала из-под ноги, пыль щекотала нос, в грязные окна едва проникал свет… Вот с чего начиналось. И только когда курс был окончен и Мария начала скупать машины для своего будущего ателье, на фабрике узнали, с кем имели дело. Конфуз был полный! Однако радости от унижения надменной старшей мастерицы Мария не испытывала. Гораздо приятнее было одобрительное:
– Ишь, герцогиня, а работать умеет!
Да, сейчас титул утратил всякий смысл. На хлеб его не намажешь, платья из него не сошьешь. В счет шли совсем иные ценности!
Итак, разговор зашел о создании вышивальной мастерской. Свекровь Марии Павловны всячески ее поддерживала. Мужчины осторожничали. Тогда решено было махнуть рукой на мужское мнение, и женщины сами стали думать о постановке дела. У всякой фирмы должно быть название, и дамы Путятины выбрали для него звучное слово «Китмир» – это волшебный пес мусульманской мифологии, а заодно так звалась чудная собачка их добрых знакомых, Бахметьевых. Ну, теперь осталось самое «простое»: начать трудиться…