Чтение онлайн

— Нет, два удара — это я так, для красного словца (при желании, можно и с одного). У меня в университете приятель был — англоман, увлекался английским боксом, — соврал я. — Мне любопытно стало. Думаю — что такого? Комплекция позволяет, попробую. Я и попробовал. Вначале меня били, потом сам стал бить. Понял, что свои навыки имею право применять лишь тогда, когда имеется опасность для жизни.

— Вы знаете, что Виноградов вас ненавидит?

— Знаю, что он меня очень не любит, но, что ненавидит —догадался только сегодня. У Александра Ивановича какой-то нездоровый комплекс, касающийся происхождения. Я ему как-то Сперанского приводил в пример, как сына священника, добившегося больших высот, про ученых рассказывал из его прежнего сословия. Показалось — проникся. Оказывается, нет.

— Комплекс неполноценности, — досказал за меня Лентовский. — Есть такой у нашего брата.

— У вашего брата? — не понял я.

— Именно так, — усмехнулся Николай Викентьевич. — У тех, кто из церковного сословия в чиновники вышел.

— Разве вы тоже из церковного сословия?

— Дедушка настоятелем собора в Херсоне служил, и отец тоже. Старший брат место отца унаследовал[3]. А я, младший в семье, на службу подался.

— Я отчего-то думал, что вы из шляхты.

— Боже упаси, — фыркнул Николай Викентьевич. — У вас тоже фамилия на ий заканчивается, и что? Фамилия моя от слова лентус происходит, что по латыни медленный или медлительный означает. Деда в семинарии наградили.

Николай Викентьевич опять замолчал, о чем-то размышляя. А я решил высказать то, что на душе. В общем — полнейшую несуразицу.

— Если честно, то я не знаю, как быть. Виноградов, вор. Хуже всего, что он у своих крадет. Уголовники таких крысами именуют, а то, что они делают — крысятничаньем.

— Крысами? — оживился Лентовский. — Никогда не слышал, надо запомнить.

— Сам раньше не слышал, недавно узнал, — вновь соврал я. — Не помню, от кого именно. Повторюсь — Татьяну мне жалко. Не только из-за того, что она моей Леночки подружка, хотя и это имеет значение. Барышня очень умная, собирается на Бестужевские курсы поступать. Уже думал — как ей помочь? Хоть подписной лист составляй. Я бы на ее учебу рублей сорок пожертвовал, а то и больше. Отца бы попросил, но не могу, не имею права. Но нужно, чтобы не я один помогал и чтобы помощи на три года хватило. Девчонка не виновата, что отец ей такой достался. И Александра Ивановича не могу винить — из-за дочери жилы готов сорвать. Поэтому, Николай Викентьевич, воля ваша. Как вы решите, так все и будет. Вы и поопытнее меня будете, и поумнее.

— Дочь Виноградова мечтает поступить на Бестужевские курсы? — уточнил Лентовский.

— Совершенно верно. Виноградов как-то при мне подсчитывал, что обучение дочери ему не меньше семисот рублей в год встанет. Подозреваю, что Александр Иванович и подворовывает-то из-за дочери. Триста рублей за ваш портсигар — почти полгода для Татьяны.

— Я все понял, Иван Александрович, — положил начальник обе ладони на стол, давая понять, что свободен.— Не сочтите за труд — пригласите ко мне Александра Ивановича. Или вам это в тягость?

— Нет, почему в тягость? Тем более, что я в его кабинете шинель и фуражку оставил, надо забрать.

На самом-то деле, мне было неприятно заходить в кабинет Виноградова. Возможно, что со стороны Лентовского это был элемент воспитательной работы? Кто знает.

Снова открыв дверь без стука, раскрыв ее ровно настолько, чтобы протянуть руку и ухватить свое имущество. Снимая шинель (петельку бы не оторвать), сказал:

— Александр Иванович, Его Превосходительство просит вас зайти в кабинет.

Виноградов, сидевший за столом в положении гипсовой фигуры — Мальчик с книгой, встрепенулся:

— Меня отдадут под суд? Уволят?

— Все будет от вас зависеть, — сообщил я, потом посоветовал. — Плакать не стоит и на жизнь жаловаться тоже не нужно. Рассказывайте, как оно есть. Если генерал вас простит, дело против вас открывать я не стану.

— Tu ne cede malis, sed contra audentior ito[4], — пробормотал Виноградов, поднимаясь из-за стола.

Что же это его сегодня на латынь-то пробило? Нервы?

Я сидел, словно на иголках. Перебирал бумаги, пытался строить невероятные конструкции, касающиеся убийства неизвестного лица, рассматривал карту Новгородской губернии, приобретенную недавно в лавке канцелярских товаров и пытался очертить круг, в который можно включить подозрительные места. Но какие в нашем уезде подозрительные места, не знал. Слышал, что во времена Отечественной войны 1812 года в болоте сидели разбойники, выходившие грабить беглецов, удиравших от Наполеона[5], но не слишком в это верил. А уж теперь, какие могут быть «романтики с большой дороги»?

Просидел так не меньше часа. И дождался наконец. Дверь открылась без стука и в мой кабинет вошел титулярный советник Виноградов.

Титулярный советник был мрачен. Плюхнувшись без приглашения на стул, Александр Иванович достал из кармана… золотой портсигар и придвинул его ко мне.

— Возьмите.

— И на кой он мне? — удивился я. Потом удивился еще раз. — Как он у вас оказался?

— Николай Викентьевич подарил. Сказал, что могу распоряжаться этим портсигаром так, как хочу. Вот я вас и прошу вернуть его ростовщику. Все честно было — он мне деньги, ему залог. Pacta sunt servanda.

Вот этот афоризм я знал. Ишь, договора должны соблюдаться. А Лентовский-то хорош. Кого-то он мне напоминает? Да, епископа из романа Гюго «Отверженные»[6].

Может, оставить Виноградову портсигар? Пусть титулярный советник его продаст в Петербурге. Таньке год жить безбедно.

Фишкина можно лесом послать. Начнет жаловаться — разберемся. Не люблю я ростовщиков-кровопийц. Да кто их любит? С другой стороны — чем банки моего мира, собачьи будки «микрокредитов», лучше старух-процентщиц обоего пола? А у этого, как там его — у Фишкина?, проценты божеские. Ипотечный кредит у нас восемнадцать процентов, с первоначальным взносом, без взноса — двадцать с лишним. Пожалуй, тутошний ростовщик — голубь, по сравнению с прочими шкуродерами. Нет, слишком жирный подарок для Александра Ильича. Лентовский ему и так триста рублей подарил.

Смахнув золотую безделушку в ящик стола — Ухтомскому отдам, пусть разбирается, и расписку не забыть забрать, спросил:

— А с вами что? — спросил я.

— Пока Танечка в гимназии учится, потом на курсы поступает — буду работать, как работал. Нареканий на меня нет, взятки не брал. Но в Окружном суде я больше работать не стану. Ибо, — вздел указательный палец вверх Виноградов. — Morbida facta pecus totum corrumpit ovile[7].

И чего я затрещину дал? Нужно было сразу убить.

Подумалось — на самом деле не брал или не попадался? У помощника прокурора, передающего дела в суд, возможностей для получения взяток — о-го-го!

— И что потом?

— Потом Его Превосходительство мне место дает — служить старшим приставом Окружного суда по Кирилловскому уезду. Тамошний пристав на пенсию собирается уходить, а замены нет. Либо отставка. В отставку мне не уйти, Танюшку содержать нужно. Собачья работа, но жалованье прежнее сохраняется, если по переводу уйду. Дом в Череповце придется продавать, в Кириллов переезжать… Эх, Иван Александрович, и чего вас сюда принесло?

Беседовать с Виноградовым мне не хотелось, поэтому я сурово пресек его разглагольствования: