Чтение онлайн

Двумя годами ранее.

Пятые сутки тряски по намечающемуся осеннему бездорожью, восьмые в пути. А все потому, что пришлось сделать крюк: на постоялом дворе его буквально за край серо-бурой от пыли дорожной хламиды поймал шустрый сельский голова. Тут рядом, мол, час или два пути, вот уже месяц как преставился айн, да никто не шлет нового, а между тем и деток осенью народилось, веселую свадебку и не одну хотят сыграть, да скрепить договор продажи, да... В общем, без вас, ваше преподобие, никак!

Оказалось, что не час-два конным, а все четыре груженой упряжью, да с учетом состояния колеи и тяжелого похмелья возницы. Ведь ехал, понимал, что дня на все не хватит, ну да богатый стол на 'веселой свадебке' компенсировал вынужденную заминку.

Было пасмурное утро, и отнюдь не бодрящее холодком, а пробирающее до костей порывами ветра с изморосью. Влага, влага повсюду: она слышалась под копытами лошадей в чавкающей грязи, стекала по стенкам кареты крупными сверкающими каплями конденсата, ею, парившей вокруг мельчайшими частицами, можно было дышать как воздухом. Отсырело и стало бесполезным шерстяное одеяло, которым господин Бошан пытался укрыться от неуютного окружения. Несмотря на монотонность пейзажа пустоши и размеренную качку, никак не удавалось задремать, поэтому, когда экипаж вдруг остановился, утомившийся путешественник чуть было не осквернил уста свои непотребными словами, предвкушая очередную дорожную напасть. Послышалось недовольное ворчание кучера, но тот не торопился слезать с козел, и господин Бошан, откинув кожаную штору, защищавшую салон от брызг грязи, ветра и дождя, выглянул наружу, тут же получив изрядную порцию холодной мороси в недовольное лицо.

К обочине, тяжело переставляя ноги и слегка пошатываясь, отошла женщина. Кутаясь в платок, который прикрывал голову и плечи, но едва ли спасал от непогоды, она прижимала к груди узелок с вещами. В таком разве что образок да плошка уместятся. Стеклянный взгляд, устремленный под ноги, платок перехватывает под подбородок потуже, на карету и не смотрит, лишь посторонилась к обочине, чтоб не затоптала упряжка. Измотанная бродяжничеством, не замечающая уже ничего вокруг, она, кажется, даже не осознавала, что повозка, которую она заметила в последнюю минуту, остановилась.

Удручающая картина, которая тронула бы сердце даже самого черствого сухаря, если б не одно но. Юг Анселета был наводнен попрошайками и бездомными скитальцами вроде этой - беженцами из солнечной и некогда цветущей Антуи, где, как писали газеты, в последнее время было неспокойно. То ли гражданская война, то ли революция, кто их, горячих импульсивных южан разберет, но местные жители, поначалу сочувствовавшие хотя бы замученным бродячим образом жизни женщинам и детям, теперь только недовольно морщились, стоило одинокой фигуре в запыленном плаще появиться на горизонте. Беда бедой, а всем не поможешь.

Так и эта бесприютная уже не ждет щедрот от проезжающего мимо экипажа, раз даже не пытается подойти, небось, получала и не раз хлыстом от извозчика, чтоб не совалась к приличным людям, вон торчат из-под намокшего платка тощие руки в синих полосах-ссадинах. Грустно. Храм учит быть милосердным к ближнему своему, духовными и телесными делами следовать добродетельному пути. Но за последние годы паства разбрелась, не видят больше чуда, не верят в него. Дорого стало быть услышанным.

Назначение в Чимен его преподобие принял всего месяца три назад, но уже кое-что подметил. Прихожане, будь они одеты в нарядные кружевные чепцы и шелковые галстуки или в единственную чистую рубашку да шитую-перешитую юбку, уже давно не заходили в ту часть Храма, где на высоком жертвеннике, окутанном аромата ладана и благовоний, высится отполированная тысячами ладоней одна из пяти чаш. Верующие... или условно верующие, ходили на проповедь, подавали на паперти и раз в десятину постились, но все реже обращались к айну за советом, помощью в нужде, горе или болезни, не просили его более обратиться к богам за справедливостью или ответом.

Иногда после службы господин Бошан нет-нет да и замечал одинокий силуэт у входа в алтарь: воскурит такой страждущий свой фимиам, постоит в дыму у чадящей треноги, да покинет святилище, не переступив порога. Может быть, кто-то из них и хранил драгоценную монету глубоко в сундуке под стопками вышитых льняных скатертей, свертками с фамильным серебром, рядом с бабушкиной брошкой с изумрудом. После войны Анселет лишился последнего месторождения смильта, промышленные кондиции прочих никуда не годились, и чеканка сакральных монет-медальонов прекратилась, свернулось всякое производство святых чаш и кубков. Не несли больше в Храм даже смильтову пыль, чтобы просить о светлой судьбе новорожденному.

Люди здесь потеряли веру, надежду и скоро лишатся самого главного, но не потому, что волшебный металл почти вышел из оборота, не потому, что нечего положить на дно священной чаши и просить о невозможном. Все дело в самих людях. И айнах, среди которых теперь слишком много бывших алтарников, в юности видевших, как творится волшебство, но не имеющих и грана дара и еще меньше истиной веры. Скоро и эти переведутся...

Пока господин Бошан предавался философским мыслям о людях и судьбах, кучер было тронулся дальше, но его преподобие, будто бы выйдя из транса, в который его погрузило это путешествие, энергично заколотил по стенке кареты.

– Тпрууууу... Чего изволите, ваше преподобие?
– натягивая поводья, крикнул возница.

– Подожди, Байо.

Приоткрыв дверцу, господин Бошан, обратился к стоявшей неподалёку женщине.

– Ты, верно, из Антуи, сестра?

Бродяжка не сразу, но кивнула. 'Плохо понимает на ансельском' - подумал храмовник.

– Куда ты следуешь, сестра? До ближайшей деревни на восток двадцать верст. Ты идешь в Арс?
– женщина молчала.
– Не понимаешь?

Тут женщина подняла на него свои глаза, которые показались его преподобию невероятно яркими на бледном лице, и через мгновение рухнула в канаву у дороги. Вздохнув, он вышел из экипажа. На то он и айн, чтобы вершить чудеса своими руками и молитвами.

***

Раскрасневшийся от жара камина и собственных пламенных речей храмовник больше не вызывал у господина Бошана интереса. И тот, отнюдь не сразу почувствовав свою неуместность в этой гостиной, умолк. Потребовалось минут десять вялых попыток возобновить разговор, и нежеланный гость наконец-то откланялся.

Повертев пустую кофейную чашечку в руке, мужчина в задумчивости поставил ее на блюдце вверх дном. Свет Храма греет айна и его паству, но как-то все забывают, что хороший айн, а господин Бошан был очень хорош, - это, прежде всего, человек с даром, темным сердцем, сделавший выбор в пользу служения людям, а не себе. На кофейной гуще гадать дело греховное, но зачем гадать, если можно сказать точно?

Как говорится, чтобы постичь глубину надо упасть.

Тем временем в театре одного актера.

Поросший крапивой в человеческий рост пустырь, что на окраине города, уже мелькает в просветах между налепленных как попало ветхих домишек: вверх по улочке мостятся кособокие почерневшие от времени бревенчатые избы, сараи-пристройки да кирпичные развалюхи складов со сбитыми углами. Из-за кривых как рот старухи заборов, с выбитыми досками, что дыры от давно утраченных зубов, надрываясь, лают злые дворовые псы. Чем дальше я удаляюсь от центральной площади с ее ухоженными клумбами вокруг ратуши, свежевыкрашенной оградой у богадельни и новенькой штукатуркой на фасадах бывших купеческих особнячков, тем кривее улицы, чернее переулки и безумнее мой маршрут. В тот час, когда всякий приличный человек видит уже десятый сон, я скачу резвой козочкой по самым темным и грязным подворотням Чимена - маленького городишки, выросшего рядом с некогда доходным угольным месторождением, а ныне засыпающего патриархальным болотом.

Как-то раз, будучи в благостном настроении господин Бошан поведал мне: лет пятьдесят назад, незадолго до Войны, совет города заплатил нехилый куш некоему ушлому чинуше из железнодорожного министерства, лишь бы шумные грязные бесовские машины не портили их размеренную жизнь. Но пастораль длилась недолго, шахта постепенно истощалась, цена на добытый уголь росла, и отрезанный ото всех и вся отсутствием быстрого сообщения город стал хиреть. Молодые и предприимчивые потянулись в сторону шумного и богатого Демея, центра небольшой провинции на западе страны. Чимен же стал похож на огромный переспевший гриб, большой, трухлявый, никому не нужный. Дыра - одним словом. Идеальное место для беглой, если бы этот сумасшедший храмовник не испортил все мои планы.