Чтение онлайн

Толпа почтительно расступалась перед его щуплой фигурой. Старик шел дальше, в самую середину собравшихся, откуда его должен услышать каждый.

Наконец сеид остановился. Он сделал над собой усилие и разогнул спину. Всюду Кулшериф видел только склоненные шеи, никто не смел взглянуть открыто в запавшие глазницы мудреца. Перед ханским дворцом опять стало тихо, собравшиеся терпеливо дожидались, что на этот раз изречет избранник Аллаха.

— Правоверные! Вчера я с вас брал клятву на верность урусскому царю. Вы обещали служить честно, и мне не в чем упрекнуть вас. Но сегодня я снимаю с вас клятву! Мне горько это сообщать, но я тоже слышал о том, что урусы придут в Казань для того, чтобы разорить наши дома.

Голос у Кулшерифа был негромким, однако его услышали все.

— Правоверные, во дворец! — камнем в толпу был брошен клич.

Собравшиеся двинулись к воротам ханского дворца, подле которого перепуганный тысяцкий как мог пытался образумить взорвавшийся народ:

— Да куда же вы?! Дворец-то теперь князя Микулинского! — все далее отступал от наседавших воевода.

— Люди, не дайте пролиться крови, пусть даже если это будет кровь неверных! — предостерегал от мести сеид.

— Супостаты! — ругался тысяцкий. — Отрыгнется вам это! Не простит бесчинства государь-батюшка.

Воеводу разоружили, а двое молодцов навалились на его плечи и пригнули голову к самой земле.

Стрельцы ухватились за сабли, и ближайший казак повалился на землю.

Пролилась первая кровь.

— Руби их! Мать вашу! — спешили на помощь тысяцкому воинники.

И служилые люди и уланы рубились насмерть, жалость была позабыта. Холеные крепкие кони со всех сторон грудью напирали на стрельцов, сбивая их в кучу.

— Крови не лить! — поднимал руки кверху сеид.

Обезоруженных стрельцов повязали кушаками и вытолкали с ханского двора.

— В зиндан! В зиндан!

Тысяцкий, огромного роста детина, смахивая с курчавой бороды кровь, убежденно заверял стрельцов:

— Ничего, служивые, тронуть нас не посмеют. У стен князь Микулинский с полками стоит.

Связанного Черемисинова казанцы вытолкали из толпы и уткнули лицом в ноги Чуре.

Мурза сверху смотрел на поверженного врага. Кафтан на подьячем был разодран и перепачкан в грязи, меховая шапка сбита на самый лоб, а темные глаза непримиримо смотрели на победителя.

— Снять шапку с уруса!

Стоявший рядом казак с готовностью ухватил меховой верх малахая.

Неожиданная слеза туманом застелила глаза подьячему.

— Лучше бы ты меня кнутом на площади отстегал среди своих казанцев, чем шапку с головы срывать!

— Поднять его с колен!

Перепачканного грязью, униженного Ивана Черемисинова ухватили за шиворот и поставили на ноги. Иван был роста высокого, стати крупной, он смотрел сверху вниз на худощавого Чуру Нарыкова. Разбитый рот Черемисинова тронула легкая улыбка.

— Подвести ему коня! — распорядился эмир. — Пускай отправляется к князю и скажет, что Казань мы не сдадим…

Гнедой жеребец узнал своего хозяина и, не пугаясь запаха крови, доверчиво потянулся к Ивану. Бархатные теплые губы уткнулись в разбитое лицо. Черемисинов взял коня за уздечку и повел к Ханским воротам. Он ждал, что сейчас воздух с тонким свистящим звуком рассечет легкая стрела и разорвет его атласный кафтан.

Но вот показались Ханские врата. Зубастая решетка приподнялась на высоту коня, выпуская пленника из города.

В Казани забили барабаны, и их равномерный бой возвестил на всю округу о том, что город готовится к обороне.

Иван Черемисинов встретил рать князя Микулинского у тихой протоки, берега которой заросли высокой осокой, а густые тенистые ивы длинными пушистыми ветками спадали в водяную гладь.

Отроки остановились ненадолго — поразмять затекшие ноги и напоить коней. Вместе со всеми слез с коня и князь Микулинский. Заприметив подьячего Черемисинова, он сделал шаг навстречу. Холоп, словно во хмелю, спешился с гнедого и упал коленями в жирную грязь:

— Боярин, князь Семен Иванович, прости меня, окаянного, доверил ты мне дело великое, а оно бедой вышло.

Лицо у Черемисинова было влажным — не то водой забрызгал, не то слеза нашла.

Боярин Микулинский опустил широкую длань на плечо слуги и заставил детину подняться. Холоп, набравшись храбрости, посмотрел в строгие глаза воеводы. Не было в них гнева — светились они по-отечески добром.

— Сказывай, Иванушка, как дело было.

— Поначалу шло все так, как задумано. Татарове смирились и давали государю клятву на верность, и лиха мы от них не ведали. А потом прискакали в Казань карачи Алике и Ислам. Вот с них-то и началось. Хулу на государя говорили, глаголили о том, что ты идешь с воинством великим казанцев бить, — жалился детина. — И слышали они об этом якобы от самого царя Шах-Али. Народ стал возмущаться, ворота все позакрывали, стрельцов твоих побили, а меня из града прогнали, чтобы я тебе их правду поведал.

Чело боярина Микулинского собралось в длинные волнистые складки. Князь был рассержен. Не однажды сказывали холопы о том, что бывал он горяч не в меру. Но для Ивана гроза прошла стороной.

— Трубить сбор! — приказал князь стремянному.

Рожок призывно затрубил, долгим и гулким эхом откликнулась дубрава, и полки один за другим стали выстраиваться колоннами в боевой порядок. На ветру затрепетали стяги, а впереди воинства стрельцы подняли главное знамя — лик Спасителя.

Семен Микулинский взглянул вперед, туда, где на высоком бугре стоял бревенчатый детинец.

— Авось Господь надоумит неразумных казанцев, может, без боя возьмем, — только и вымолвил князь.

Сразу за протокой, спрятавшись за зарослями убогих ив, начинался посад. Его кривые улочки неровным строем сбегали вниз, к самой воде. Многие хоромины были разбросаны по широкому полю и напоминали хутора, а у бугра тесно жались, словно сироты, дома-пятистенки. Избы были крепкими, отменного теса, выложенные из добрых сосновых стволов. Казанцы строились надолго, во всем чувствовалась основательность.

Полки правой и левой руки, растянувшись на добрую версту, неторопливо миновали посад, который сейчас казался вымершим, и воеводы, стараясь не отстать от передовой дружины князя Микулинского, истошно орали на посошную рать:

— Пошибче ступай, лапотники!

Дружина двигалась вверх, под самые стены кремля, а когда передовой полк уперся головой в глубокий заболоченный ров, Микулинский повелел спешиться.

Совсем рядом он заприметил колодец, который высоким журавлем протыкал небо. Девушка-татарка опустила его долговязый нос, и ведро плюхнулось в колодезную воду. Боярин в сопровождении рынд направился прямо к колодцу. Девушка не отвела карих глаз, а только краем белого платка, который аккуратно ложился на ее узкую спину, прикрыла свежее личико.