Госпожа
Шрифт:
– Слушаю. Мне нравится слушать тебя, Идма…
– Нет, ты, наверное, думаешь, что я ужасно глупая, да, Эрн? Это ты у нас…
– Что я? – Эрн невесело усмехнулся.
– Ты очень умный, Эрн. Я давно знаю… – Идма понизила голос, – что ты книжки читаешь… прямо как наша госпожа… Эрн, а это правда, что если прочесть много-много книг, то можно…
– Что, Идма?
– Можно стать таким же, как свободные господа? – еле слышно закончила Идма.
– Правда, – твердо ответил Эрн.
– Наверное, поэтому нам не дозволяют учиться читать… да, Эрн? Ты такой смелый… ты… Эрн, почему ты смотришь на меня… так…
– Ты необыкновенная, Идма. Ты ничуть не хуже нашей госпожи, а может, и лучше.
Идма охнула, спрятала вмиг раскрасневшееся лицо в ладошках. Ей было страшно слушать Эрна – и радостно, так радостно!
– Эрн… О, Эрн!..
Эрн обнял ее за плечи – как тогда, у реки.
– Идма…
– Идма, где ты бродишь, бестолковая? – завопили из распахнутого окна. – Старшая кухарка зовет!
– Бегу! – девушка проворно вскочила на ноги. – Эрн… Я сегодня, наверное…
– Ступай, Идма. Сейчас нам нельзя вызывать неудовольствие. Чье бы то ни было – нельзя.
Эрн прилег, закрыл глаза. Он всегда любил лежать и слушать, как рядом вздыхают и переступают с ноги на ногу лошади. Под эти звуки он обычно и размышлял, и засыпал.
Но что это? Где-то рядом поют… Странные голоса. Обычно так поют надсмотрщики, вдоволь напробовавшись молодого вина. Только вот… Один из голосов очень уж напоминает голос господина. Быть не может, ведь господин неизменно строг к себе и никогда не сделает ничего вопреки чести Высшего. Невозможно вообразить, что он напьется и примется орать дурным голосом фривольную уличную песенку!
Эрн рассмеялся: права госпожа, он стал дерзким. Дерзким в словах, а уж сколь дерзким в мыслях, госпожа и не подозревает.
И вдруг понял: надо повидать Учителя. Сегодня же. Ведь кто знает…
11
– Должно быть, мы теперь долго не увидимся, Учитель. На днях меня отправляют в Восточное имение.
– За какую такую провинность? Должно быть ты, гадкий мальчишка, недостаточно низко кланялся и недостаточно покорно твердил «да, госпожа», «нет, госпожа», «как прикажете, госпожа»?
– Не смейтесь надо мной! Хотя бы сегодня – не надо.
– Думаешь, пожалею? – жестко спросил Учитель. – Не думай. Я не умею жалеть. За помощью – приходи. А за жалостью – это уж извини.
– Помощь? – вскинулся Эрн. – Вижу я, как вы мне помогаете. Насмешки, высокомерие – вот и все…
– А ты не допускаешь, что это ты раньше ставил себя так низко, что и помыслить не смел, что я с тобой высокомерен? Ты и слов-то таких, насколько я помню, не знал. Зато теперь – умник, ну умник! Ученый раб, который, стоя на коленях, рассуждает о бесчеловечности рабства. Знаешь, я нахожу это забавным. А ты-то сам? Неужели нет? Мой бедный мальчик, у тебя совсем нет чувства юмора!
Эрн молча слушал, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза.
– Я вижу, ты совсем загрустил. Ну, довольно. Раз уж ты уезжаешь, надо с пользой распорядиться тем временем, которое у нас осталось. Я не хочу, чтобы в Восточном имении ты остался без пищи для размышлений. Итак, твой излюбленный вопрос – ты ведь не раз возвращался к нему, Эрн, ответа так и не нашел, вот и сейчас думаешь: если раб способен самосовершенствоваться, если при надлежащих условиях он может стать неотличимым от господина, то почему же один – раб, а другой – господин, – Учитель долго молчал, словно дожидаясь, покуда огонь в камине разгорится в полную силу. – Не знаю, насколько ты отдаешь себе в этом отчет, но ты задал самый опасный вопрос. Ответ на него равнозначен ниспровержению устоев. Поэтому и рабам, и господам с детства внушается безопасная ложь, тебе она очень хорошо известна: рабы якобы не в полной мере люди, их разум слаб, их способности ничтожны, они мало чем отличаются от прочего домашнего скота, разве только некоторым внешним сходством с господами. Только некоторым, ведь считается, что и физиологически рабы устроены примитивнее господ. Я не вполне постиг эту теорию, очень уж громко протестовал мой здравый смысл… но, насколько я понимаю, ее суть такова: мозг раба слишком мал для познавательной деятельности, тело несовершенно и не воспринимает утонченных удовольствий…
Эрн насмешливо улыбнулся.
– Эти рассуждения кажутся тебе безумными, Эрн? – вскинул брови мужчина. – А между тем далеко не все в них ложно. Конечно же, бредни о природных различиях – полная чушь. Но если принять во внимание, что порядок вещей неизменен полтысячелетия… и как бы низко не пали некоторые из господ, вынужденные служить гувернерами, управляющими, надсмотрщиками, ни один из них не забудется настолько, чтобы сочетаться браком с рабыней, ни одна госпожа не падет так низко, чтобы стать подругой раба. Связь господина и раба противоестественна – этот постулат священен, ибо он основа основ. Ни одному господину не придет в голову обучать раба грамоте, зато покорности раба учат с младенчества… не учат – дрессируют, как животное. Где уж рабу сравняться с господином!
– Я понимаю, Учитель. Но я понимаю и другое: человеку нельзя запретить мыслить и чувствовать.
– Красивые слова! – махнул рукой Учитель. – Рабам это ни к чему. Из поколения в поколение их отучают от этой опасной привычки, подменяя ее инстинктом повиновения… И вообще, для того, чтобы рассуждать об этом, ты сначала должен определиться, кто же ты сам – раб или человек. Я не хотел тебе помогать, я думал, ты сам справишься. Но теперь тебя усылают на восток, так что… Вот, возьми, – Учитель подал Эрну тетрадь в темно-синем переплете. – Я был не намного старше тебя, когда начал искать ответы на свои вопросы. Здесь я обобщил то, что успел понять за два десятка лет. А чтобы прочесть, хватит и ночи…
– А чтобы понять, может и жизни не хватить? – Эрн пристально посмотрел на Учителя. – Вы ведь это хотели сказать?
– Хотел, – спокойно согласился Учитель. – Но ты сам догадался. Я же говорил – смышленый мальчишка. Ну, не буду тебе мешать.
Учитель кликнул собаку, вышел во двор и плотно затворил за собою дверь.
Он вернулся на рассвете. Эрн, сидевший в его кресле, порывисто встал ему навстречу, сделал шаг – и опустился на колени.
– Как это понимать? Мало тебе того, что ты перед господами в пыли валяешься, ты еще и передо мной…
– Нет! – горячо воскликнул Эрн, поднимая голову. – Неужели вы не понимаете… неужели не понимаете, что вы, быть может, единственный по-настоящему свободный человек на свете?!
– Чушь! То, что уразумел я, может осмыслить и другой!
– Учитель… Я недостоин вас… Я слишком раб…
Эрн и не подозревал, какой вызов прозвучал в его словах. Но проявлять мягкость Учитель не собирался.
– Довольно. Встань, – презрительно бросил он. – Я не знаю, чего в тебе больше – раболепия или дурацкой мальчишеской восторженности. И разбираться недосуг. Если ты говоришь, что ты раб, – значит, так оно и есть. И тебе давно пора возвращаться. К твоим господам.
– Простите, Учитель, – прошептал Эрн.
12
Это пробуждение было хуже прежних.
Вирита долго лежала с закрытыми глазами, пытаясь привести мысли в порядок. Тщетно. Наверное, потому, что больше всего на свете ей хотелось просто забыть вчерашний вечер. Нужно забыть – и тогда все наладится… Просто? Забыть?
Нет.
Забыть – значит, позволить снова себя обмануть.
Неужели она, Вирита де Эльтран, настолько слаба… Нет! Женщине из рода Высших надлежит… Надлежит? Кто теперь скажет, как именно ей надлежит поступать? Уж не отец ли, так много рассуждавший о чести и гордости… Трех бутылок вина, привезенных господином Атерионом, оказалось достаточно, чтобы и честь, и гордость обратились всего лишь в предмет философской беседы, а потом…