Чтение онлайн

«Ни за что Юровский не согласится, уж я это знаю, - повторил Сходов, - Из-за его болезни я ведь и смену ему вызвал».

Мне, капитану, часто в дела своих пассажиров вникать приходится, но тут… что я мог сделать? Наблюдаю жизнь, как она есть!

И вдруг возвращаются к нам молодожены Грачевы, сияя, как арктическое солнце в апреле.

«Согласился Юровский!» - возвещает Грачев.

«Такой милый молодой человек… такой чудесный товарищ!
– говорит Маша, - Я его расцеловала. Женя его зовут».

Сходов позеленел, но ничего не сказал, а когда «счастливцы» вышли, сказал мне: «Капитан! Вы должны мне помочь. Я понимаю, что такое человеческое счастье, но я знаю также, что такое человеческая жизнь! Юровский погибнет, если останется… Это только я знаю. Сердечнее он оказался, чем я думал, но он не имеет права остаться на острове!»

Посоветовались мы со Сходовым. У меня кое-какой план появился. На том и порешили.

Вышел я от Сходова, а Маша с Грачевым ко мне: «Поздравьте нас, - говорит Маша.
– Мы так счастливы, Борис Ефимович!»

Я холодно отвечаю: «Не могу поздравить вас, Мария Федоровна, потому что вы полярный дезертир».

Грачев нахмурился, исподлобья на меня смотрит. Маша побледнела.

«Вы в Арктику ехали, чтобы геройски бороться с суровой природой и служить Родине, а сами устройством семейных дел занялись».

«Да разве я… - вмешался Грачев.
– Столько лет… разве мне нельзя подумать о личном?..»

«Вам, Григорий Иванович, можно, вы человек заслуженный. А вот молодой женщине, которая себе еще ни разу щеки не поморозила, ей-то, может быть, и рановато!»

Грачевы что-то хотели мне объяснить, но я сказал только Маше: «Теперь вы, гражданка Грачева, не полярница, а пассажирка». Она обиделась.

Я вернулся на корабль, нашел парторга и предложил ему устроить аврал по выгрузке.

Мой помполит искренне удивился: «Чтоб все моряки и все пассажиры участвовали?» - «Все полярники, - подчеркнул я.
– Ведь станция небольшая, грузов немного… И так бы справились».

Я ему объяснил свой замысел.

Начался аврал. Все мои пассажиры - зимовщики, возвращающиеся после зимовки, и те, кто направлялись к месту работы, с охотой согласились помочь морякам.

У причала закипела работа. Работали все без исключения. Мы со Сходовым тоже взялись таскать мешки и ящики.

Такая уж у нас в Арктике традиция. Даже наш корабельный кок со шкиперской бородкой - и тот сбежал из камбуза, чтобы «подкинуть» пару мешков угля.

Люди шли вереницей, у кунгаса им на спину клали тяжелые мешки, которые в другое время многих придавили бы к земле. Полярники хватали мешок за петли и спешили наверх. Там они высыпали уголь. Черная пирамида росла на глазах. А люди спускались к воде, с азартом хватали новые мешки и снова спешили наверх.

Работали весело, перекидываясь словами, посмеивались.

«А ну, валяй, валяй!» - «Бегом, бегом!» - «Ты который? Одиннадцатый мешок? А я уже двенадцатый!» - «Полярники, от моряков не отставай!» - «Сами, братишки, подтягивайтесь!»

Спускаюсь я за мешком к кунгасу и встречаю Грачева. Несет мешок. Лицо все в черной пыли. Только белки глаз сверкают. Обгоняет меня маленькая фигурка, кубик… Узнаю - Маша!

«Бросай мне на спину мешок!
– кричит она.
– Не гляди, что я маленькая! Мешки с зерном в колхозе таскала».

Два моряка мешок схватили, раскачали, но я их остановил и к Маше обращаюсь: «Простите, гражданка Грачева, здесь у нас работают только полярники. Посторонним принимать участие в аврале не разрешается».

Маша опешила. Смотрит на меня непонимающе, а морячки посмеиваются. Мешок, ей предназначенный, кому-то другому на спину бросили.

«Как так посторонним?
– спрашивает Маша.
– Я ведь помочь хочу».
– «Пожалуйте на корабль, в каюту. Вы платный пассажир. Не имеем права вас нагружать».

Маша повернулась, чтобы слезы скрыть. Отошла. Моряки со мной перемигнулись.

Грачев за новым мешком возвращается.

«Маша! Ты чего?» - обращается к ней.

Она только рукой махнула и побежала от него.

Видел я потом, как она на скале сидела и на морской прибой смотрела. Не знаю уж, о чем думала.

Вечером мой помполит собрал в кают-компании моряков и полярников. Объявил вечер воспоминаний. Каждый мог рассказать о полярной жизни что-нибудь интересное. Вот в такой же вечер и услышала Маша о «полярном Варяге».

Я в своей каюте сижу. Вдруг стук. Я уж знаю - кто.

Так и есть - Маша. Лицо заплаканное.

«Борис Ефимович! Меня не пускают…» - «Куда вас не пускают?» - «На вечер не пускают. Разве я прокаженная какая, что я и послушать не могу!» - «Вот это уже зря», - сказал я, сдерживая улыбку, и повел ее в кают-компанию.

В кают-компании тесно, сесть некуда. Но Маше нашей место нашлось. Вижу - в дверях появился и сам Грачев, мрачный, насупленный.

Помполит спрашивает: «Ну, кто про что рассказывать будет?» - а сам, прищурясь, смотрит на Екатерину Алексеевну, Катю, знатную нашу полярницу.

Катерина Алексеевна, или Катя, как называли ее почти все на корабле, была еще молода, хотя и считалась «старой полярницей». Как и мужчины, она носила темный китель с светлыми пуговицами и меховую шапку, из-под которой выбивались туго заплетенные косы, заколотые на затылке, под шапкой. Брови у нее были прямые с вертикальной складкой между ними, которая делала бы широкое Катино лицо суровым, если бы не ямочки на щеках, молодившие ее.

Помполит, не обращаясь ни к кому из сидевших в кают-компании, сказал:

–  Екатерина Алексеевна, наша Катя, и радистка и метеоролог, она же и механик и повар. В Арктике, когда живешь на маленькой полярной станции, нужно быть мастером на все руки. Катя у нас и охотник неплохой. Катя, на вашем счету сколько медвежьих шкур? Одиннадцать? Ну вот видите… На медведя один на один выходит. Ей наверняка есть что рассказать.

Катя улыбнулась.

–  Про подвиг какой-нибудь расскажи, - попросил кто-то.