Государевы конюхи
Шрифт:
— Да больно ты мне тут нужен! Вот навязался мне на голову!
Что-то ковырнулось за дверью, и Стенька почти одновременно совершил два движения. Первое было — прочь от Анюты, к дверце мыльни, чтоб хоть там под полками укрыться и холщовыми подушками с душистым разнотравьем завалиться, а второе, более осознанное — к Анюте, чтобы сунуть ей под пышный бок острие засапожника.
— Молчи, кому сказано?!
— Да молчу я, молчу! — не на шутку перепугалась Анюта. — Молчу, дурак, собака косая!
— И пошли отсюда!
— Какое тебе пошли? Пусть Софьица убедится, что в проходах пусто, тогда и выведу!
— Врешь!
— Не вру!
— Перекрестись! — потребовал Стенька. — На образа!
— Ну, не дурак ли ты? Кто ж в мыльне образа вешает?
Некоторое время оба молчали, прислушиваясь.
— Пошли, — вдруг решилась Анюта. — Не до рассвета ж тебя тут держать. Я первая пойду, ты тихохонько — за мной…
— Нет уж! — возмутился Стенька. — Ты первая, да как кинешься бежать! А я тут ни хрена не знаю! Тут меня и повяжут!
— Да пойми ты, дурак!.. — взмолилась Анюта. — Мне же хуже, чем тебе, если нас вдвоем поймают! Ты-то убежишь — и поминай как звали, а мне-то здесь жить!
У Стеньки несколько полегчало на душе — выходит, все же не боярыня Морозова?
— Нет, вместе пойдем, — распорядился он. — Ну-ка, выгляни. Смотри — заорешь, а ножик-то вот он!
И показал, как именно войдет засапожник Анюте в спину.
— Да ну тебя…
Анюта приоткрыла дверцу, высунулась, повернулась к Стеньке и сделала рукой знак — бежим, мол!
И тут лишь Стенька обнаружил, что до сих пор держит в левой руке сапог с правой ноги…
Нужно было или бежать, как есть, или садиться обуваться, и от невозможности принять путное решение Стенька прямо окаменел.
Вместо него все решила Анюта, схватила за ту руку, что с сапогом, и поволокла прочь от мыльни.
Стенька, спотыкаясь, повлекся следом. Онуча, стремительно отмотавшись, осталась лежать на дощатом полу — поднимать было некогда.
«Еще и это!» — подумал Стенька.
— Кафтан мой! — напомнил шепотом он.
— Какой еще кафтан?
— В горнице остался!
— Будь ты неладен! Стой здесь!..
— Нет уж!..
В темноте, на ощупь, не выпуская Анютиной руки, устремился Стенька спасать свой служебный кафтанишко, без которого хоть в приказ не приходи.
Как они проскочили в ту нетопленую горницу, он объяснить бы не смог.
— Забирай свою лопотину! — велела Анюта.
— Погоди, обуюсь… — Стенька натянул на босую ногу сапог, подумал — и сунул нож за голенище. Потом подобрал кафтан, который так и валялся на полу, и надел его в рукава.
— Ну, ноченька!.. — со злостью сказала Анюта. — Ну, полюбовничек!..
— Да будет тебе, — успокоительно молвил Стенька. — Или не позабавилась?
— Да уж позабавилась!
— Или я тебе плох оказался? Слаб?
— Да не слаб…
— Ну так и не жалуйся! А скажи лучше, почему ты про ту синюю душегрею рассказывать боишься? Ведь я сам ее на тебе видел! И в церкви, и в предмылье!
— Не видел ты ничего и не было, молодец, никакой душегреи, — твердо отвечала Анюта. — А коли примешься за расспросы, тебе же хуже будет. Собрался? Идем!
Сама она тоже подхватила шубу, накинула на плечи и повела Стеньку в сад.
— Вон, беги тропкой к калитке. И убирайся поскорее!
— А пес?
— Пес прикормленный. Да беги ж ты, горе мое!
Не успел Стенька дважды ступить по свежевыпавшему снежку, как услышал: «Стой!»
Он повернулся — и Анюта бросилась ему на шею, расцеловала в щеки, напоследок приникла к губам — и оттолкнула:
— Теперь — беги! А княжичу так и передай — мол, знать не знаю никаких душегрей, а что молодца доброго прислал, так за это челом бью!
И таки поклонилась, мазнув рукой по высокому снегу!
— Не поминай лихом!
Стенька, премного довольный, что выбрался из подозрительного дома, кинулся бежать прочь, к калитке. Кто его разберет, прикормленного пса, может и вцепиться спросонок… Палку же на бегу выломать негде!
Перевел он дух, только оказавшись в переулке. Осторожно подошел к углу, выглянул — никого на улице. Тогда он вышел и поспешил к Никитским воротам.
Туда, где стрельцы и сторожа-воротники жгли костерок…
Несколько раз Данилка засыпал на ходу.
Ноги несли его сами по себе, а глаза видели несообразное сами по себе. Ангел-хранитель, полюбовавшись околесицей, давал парню осознать всю ее нелепость, и Данилка шел какое-то время вполне сознательно, а потом начинались новые чудеса…
Он зашел было в церковь, но понял, что там-то и заснет всерьез, и грохнется на пол, и нарушит службу, и все это может дойти до Аргамачьих конюшен.
Любопытно, что мысль явиться к деду Акишеву и повиниться ему и на ум не взбрела.
Он заварил кашу — он ее и должен расхлебать.
С истинно шляхетским упрямством Данилка отправился к Неглинке.
Целовальники врут и затевают всякие непотребства — пусть! Может, с девками повезет больше? В конце концов, как раз с Неглинки его увезли на извозчике. Можно найти тот кружечный двор и побродить вокруг — не ловят ли девки выходящих со двора мужиков, желающих выпить свою законную чарку в тепле и уюте.
Он действительно отыскал заведение зверя-целовальника и даже пристроился в тени высокого забора — наблюдать. Но там опять пришлось бороться со сном. Озлившись на себя за такую нестойкость, Данилка отправился мерить шагами пустеющие улицы. И бродил довольно долго, пока в башке наконец не прояснело.
Не так чтобы совсем, но самое жуткое осталось позади.
И встал перед парнем вопрос: а далеко ли до рассвета?
Только теперь он осознал, что обречен всю ночь слоняться по незнакомому зимнему городу, имея прекрасную возможность привлечь внимание сторожей-воротников. И хорошо еще, что мороз не злой…
Есть где-то далеко дружок Ваня Анофриев. Но ведь и спросить не у кого, в которую сторону идти? И время такое, что Ваня с семьей, поди, давно уж спят, их маленький Артемонка за две ночи намучал.