Чтение онлайн

— Для чего ему?

— Того я знать не могу, а разве что ты, батюшка Дементий Минич, его спросишь, тебе-то скажет, — присоветовал обиженный Стенька.

Башмаков рассмеялся.

— Ступай, Аксентьев, приведи своего подьячего. Да не открыто. На ухо ему шепни, выйдите из приказа порознь, понял?

Выпроводив вмиг повеселевшего Стеньку, Башмаков обратился к Богдану:

— А ты ступай и приведи сюда Данилу. Ишь, ловок Евтихеев, да не на тех напал. Коли от нас что прячут — выходит, нам именно того и надобно, а, Богдаш?

— Нашел кому врать, — презрительно молвил Желвак и, поклонившись, убежал.

— Назарий Петрович! — позвал Башмаков. — Парнишка, что грамотку мне привез, — он чей?

Дед Акишев стоял у проема для дверей шорной — дверей, которые так никогда и не были навешены. Потому вошел сразу и, поклонясь, отвечал:

— Парнишка наш, ведомый, хорошевский. Моего крестника чадо.

— Славный парнишка. Надо бы на Аргамачьи взять, как полагаешь?

— Для Аргамачьих и растим, для государевой службы.

— Так он уж на возрасте, пора бы. И в седле сидит — любо-дорого посмотреть.

Похвала деда почему-то не обрадовала.

— Хворает он сейчас, чирьи летом по всему телу садятся. Корневщицы сказывали, годам к семнадцати само пройдет. А пока его бабка лечит, в травах парит, не брать же с ним и бабку на Аргамачьи. Как поправится — сам пойду к дьяку, пусть в список внесет и жалованье ему положит.

— Ну, тебе видней. А мне бы он и теперь пригодился. Где он?

— Прискакал из Коломенского, сразу доложил, что поручение исполнено, и я его обратно в Хорошево отправил, — хмурясь, сообщил Башмакову дед Акишев. — Нечего ему на Москве болтаться, одни соблазны. И на брюхо слаб. Хворым уродился. Съест чего не надобно — три дня пластом лежит. Так пусть лучше в Хорошеве щи хлебает. Хрен да редька, лук да капуста — лихого не попустят.

— А на вид не скажешь, — с некоторым подозрением глядя на деда, заметил дьяк. — Тощеват, ну да были бы кости…

Он задал еще несколько вопросов о старых конюхах, которые жили по семьям на покое. Дед Акишев оживился, отвечал радостно, со многими подробностями. А тут и подьячий Деревнин явился, сильно напуганный тем, что дьяк в государевом имени его тайно зовет на конюшни. Деревнина сопровождал Стенька, имея весьма гордый вид: вот ведь как быстро с приказанием управился!

— По добру, по здорову ли, Гаврила Михайлович? — спросил Башмаков со всей любезностью, какую только может проявить старший по званию к младшему.

— Бог милостив, — отвечал Деревнин. — Чем могу служить?

— А вот чем. Для чего ты в Разбойном приказе столбцы с делами стромынских налетчиков брал?

Деревнин громко вздохнул.

— Уж не знаю, как и сказать. Боюсь, батюшка, за дурь сочтешь…

— Сочту — вместе посмеемся, а ты сказывай.

— Я веду розыск по смутному делу — об убиении сына боярина Троекурова. И без того там невнятицы много, а тут еще проведал я, что в троекуровском доме воду мутит человек, коему бы сейчас в дальней обители грехи замаливать. Бежал, видать…

— Судя по тому, что ты его следов в тех столбцах ищешь, человек твой — роду Обнорских.

— Именно так.

— Как про то проведал?

— Вот тут-то и дурь… Добрый человек надоумил.

— Кто таков?

— Не назвался. Однако многое ему ведомо.

— Что же ему такое ведомо, Гаврила Михайлович?

Подьячий замялся.

— Боюсь, осерчаешь…

— Не осерчаю! Ну, скажешь ты наконец?! — нетерпеливо прикрикнул на подьячего Башмаков.

Стенька насторожился. О нем забыли, и он, стоя у дверного проема шорной, незримый для Башмакова, жадно слушал разговор.

— Ведома ему подлинная причина, по коей Обнорских покарали.

— И что же за причина?

— Княжич с сестрой своей согрешил, а старый князь покрывал.

— Так… Что еще твой человек путного сказал? — подумав, спросил Башмаков.

Деревнин был подьячий опытный и по голосу начальства, по малейшим его изменениям, мог судить, благосклонно ли оно или вот-вот грянет гром.

Башмаков метать громы явно не собирался. Более того — хоть и напустил на себя строгий вид, но то, что говорил Деревнин, явно совпадало с какими-то его собственными замыслами и выводами. Поэтому-то подьячий осмелел окончательно.

— А еще, твоя милость, тот человек сказал так: коли удастся докопаться, кто из Разбойного приказа был связан с Обнорским, через кого Обнорский навел Разбойный приказ на ватагу Юрашки Белого, то много чего прояснится и в деле об убиении младенца. Потому что, коли Обнорский вернулся в Москву и злодейства творит, то он непременно должен как-то обезопаситься — а что вернее, нежели свой человечек в Разбойном приказе?

— Ловкий тебе человек попался… Можешь с ним свести?

— Трудновато будет. Да ведь твоя милость и сама, поди, знает, как того человека искать.

— С чего ты взял?

— А тот человек хвалился, будто бы с твоей милостью знаком. Благодетелем своим называл.

— Благодетелем? — Башмакову в голову пришла диковинная мысль. Был он благодетелем, был — да только сам потом клял себя за легковерие!

— А твой ловкий человечек — часом, не девка?

Стенька беззвучно ахнул.

— Девка… — скорбно подтвердил подьячий.

— Ну так радуйся — ты с Настасьей-гудошницей знакомство свел!

В голове у Деревнина тут же развернулась целая картина: Башмаков рассказывает государю про нелепое приключение подьячего Земского приказа с известной налетчицей, государь опаляется гневом, как это с ним частенько случается, и приказывает гнать обалдуя из приказа в три шеи, везти в Пустозерск или еще дальше, с семьей, на простой телеге!

Деревнин рухнул на колени:

— Батюшка, не погуби!

И разом с ним опустился на колени ввергнутый в смятение Стенька. Ведь коли пострадает Деревнин — и ему не уцелеть!

На сей раз он был услышан. Башмаков быстро вышел из шорной, увидел ярыжку и недовольно фыркнул:

— Совсем сдурели! Вставай, Гаврила Михайлович, не грязни порты. И рассказывай внятно — откуда взялась та Настасья, чего хотела!

— Так ведь врала же, блядина дочь! Чего тут рассказывать, одни враки и блядни! — воскликнул, чуть воспряв духом, Деревнин.