Чтение онлайн

Но заманить ее в тихий домишко, приставить к печке и к корыту — невозможно так же, как кречета, государева любимца, поместить в курятник и надеяться, что он будет топтать кур, как обычный петух.

Совладав с собой, Данила вкратце растолковал, зачем Настасья среди ночи понадобилась.

— И дурак же ваш Богдашка! — воскликнула она. — Как только таких дураков земля носит! И что же вы теперь будете делать?! С клюкинского двора все, поди, тут же разбежались! Вот обалдуй! Про таких-то и сказано — рвение не по разуму! С его умишком — грязную солому из-под коней выгребать! Нашел дьяк, кому довериться! С оглоблю вырос, а ума не вынес!

У Данилы удивительным образом полегчало на душе. Настасья высказала все то, что он думал о Желваковой затее. Может, она и придумает, как все поправить?

— Ты ему все это пропой, — сказал Данила.

— И пропою! Сколько потрудились, выслеживая ту ватагу! А он разом все загубил! Да и ты хорош!

— Он — старший. Я что велено, то делаю, — хмуро отвечал Данила.

Настасья недовольно фыркнула.

— Подождите, — велела. — Оденусь, поедем разбираться.

Она ушла и вскоре вернулась, готовая в дорогу.

Бахмат был один, втроем на него не усядешься. Поэтому сперва пешком проводили Феклицу, потом Данила сел в седло, а Настасья — на конский круп.

Сторож при калитке у Боровицких ворот немало был удивлен — что тело полуживое конюхи привозят ночью, так то дело житейское, а молодую и красивую девку — то дело сомнительное. Пришлось дать алтын, и то грозился утром спросить у деда Акишева, что у молодых конюхов за проказы, и обязательно ли ночью тащить девку в самый Кремль — вон, кусты на откосе, кинь наземь рогожку да и располагайся!

Над стенами понеслось, от башни к башне, неизменное и ежечасное:

— Славен город Киев! Славен город Суздаль! Славен город Смоленск! Славен город Казань!..

Данила въехал на конюшенный двор, подождал, пока прибегут псы, обнюхают конские ноги, соскочил и позволил им убедиться: все в порядке, свои… Потом прикрикнул, когда они сунулись мордами к Настасье.

Богдаш холодной водой привел пленника в чувство. Данила с Настасьей вошли в Семейкин с Тимофеем домишко и увидели такую картину. Связанный по рукам и ногам пленник лежал на длинной лавке. В изголовье у него сидел Богдаш, в ногах — Стенька, и оба старательно глядели в разные стороны. Очевидно, уже устали лаяться.

Маленькая горница освещалась, как и у Федосьицы, одной-единственной лучиной. Свет падал на Богданово лицо. Конюх сидел ссутулившись, буйну голову повесив — и вдруг выпрямился, встал.

Настасья отодвинула вошедшего первым Данилу и шагнула вперед. Места было так мало, что еще два шага — и она оказалась бы с Богданом, как кулачные бойцы в сгрудке, тело к телу.

Данила испугался — ну как в кудри красавцу вцепится? Она ведь всю дорогу кляла Желвака последними, гнилыми и отчаянными словами. Стенька же, повернувшись, уставился на девку в некотором изумлении. У него у самого Наталья была норовиста, знал он и как вопит возмущенная Домнушка, а сколько бабьего визгу наслушался при исполнении служебных обязанностей — это и помыслить страшно. Тут не было шума, не было крика, но он ощутил: схлестнулись две силы, которым верещать незачем, они меж собой иначе разбираться будут.

— Жив-то он остался? — спросила Настасья.

— Жив, да плох, на двор вытаскивали — всего наизнанку вывернуло, — отвечал Богдаш. — Такое бывает, коли по башке крепко треснуть.

— Знаю. Данила, подвинь-ка светец.

Даниле это не понравилось — получалось так, что главные тут Богдашка и Настасья, а он — сбоку припека. Но железный светец парень переставил так, что лицо пленника стало отчетливо видно — по крайней мере, верхняя часть того лица. Подбородок был перетянут холщовой полосой, удерживавшей во рту тряпичный кляп.

— А ты кто таков? — спросила Настасья Стеньку, но отвечал Богдаш:

— Это нам Земского приказа ярыжку Степана Башмаков в помощь дал. Ярыжка на клюкинском дворе бывал и с теми налетчиками разговаривал, вроде бы знает их в лицо и поименно.

— И кто ж то таков? — обратившись к Стеньке, Настасья показала пальцем на пленника.

— А кто его разберет. Сказался Федотом, и он у них, сдается, за главного.

— С чего ты взял?

— А он всю кашу заварил, другие, сдается, по его слову все делали. Голову мне заморочил, покойника какого-то охранять усадил!

— Значит, главного на дворе не случилось, — спокойно объяснила Настасья. — За главного там подручный княжича Обнорского, Ивашка Гвоздь, давний мой приятель… А этот голубчик у нас никакой не Федот, а Афонька Бородавка. У них у всех на разные случаи заемные имена есть, они уж привыкли и отзываются. Эй, Бородавка, жив? Вынь у него тряпки изо рта, Степа.

Стенька, благодарный за вежливое обхождение, развязал холщовую полосу и избавил мнимого Федота от кляпа.

— Ну, что, Бородавка, — задумчиво сказала Настасья. — Сейчас спрашивать буду я, а ты меня знаешь. Первое…

— Первое — кого они в Разбойном приказе прикормили! — вмешался Данила. — У них там сидит человек и покрывает княжича с ватагой. Покойник Бахтияр тому человеку доносил, что следит за ватагой Обнорского. А в приказе подьячие убеждены, что он за твоей ватагой следил. Вот до чего докопаться надобно!

— А ты прав, куманек. Это, как я понимаю, тот из приказных, с которым княжич связался сам знаешь когда и выдал ему всю Юрашкину ватагу. Да ты не молчи, Бородавка, говори как есть. За Юрашку я не с тобой посчитаюсь, а с Обнорским.

— А коли скажу, что будет? — спросил пленник.

— Еще кое о чем спросим и отпустим.

— Ты сдурела? — возмутился Богдаш.

— Этот у них — не главный, он все разболтает и сам с перепугу прочь с Москвы побежит, — отвечала она. — Потому что с одной стороны ему Разбойного приказа будет страшно, с другой — Обнорского и Гвоздя.

— Побежит — да не прочь, а атамана предупредить!

— После вашего налета на клюкинский двор оттуда все налетчики разбежались. И найти их будет мудрено — у них на Москве только этот двор и был местом общего сбора. Я знаю, я за ними следила. У каждого есть еще свое логово, но делиться тем логовом с другими он не станет — не те людишки, чтоб самому погибать, а товарища выручать. И даже коли Бородавка своих отыщет, ему веры не будет — в плену побывал, мало ли что разболтал, могли и перекупить. Особливо коли вернется целый и невредимый. Не пойдет же он к кату просить, чтоб спину кнутами ободрали — а без того ему веры не будет.

Желваку это рассуждение не понравилось — Данила уже довольно изучил лицо товарища, чтобы разглядеть недовольство. Причину он понял сразу — Настасья рассуждала разумнее, чем он сам, и Желвак, понимая ее правоту, соглашаться не желал.

Хуже того — она ни словом не попрекнула его за глупость, хотя глупость была очевидной. Конечно же, Богдаш мог все свалить на бестолкового Стеньку, которого пришлось выручать из беды, прочее же образовалось само собой. Но Настасья явно не желала, чтобы он оправдывался.