Чтение онлайн

— Юзбаши, ты второй день жалуешься на свою рану. Повелеваем тебе взять этого свиноеда и отвезти к великому хану.

— Ваша воля, сердар, — живо отозвался Тедженец. Ему и в самом деле было тошно от укола русского штыка. Рана ныла и чесалась, а лекарь только и делал что прикладывал снег и приговаривал: «С соизволения всевышнего всё пройдёт!»

Двинувшись в обратный путь, Тедженец ехал рядом с пленным посланником и донимал его расспросами.

— Говорят, твой народ был на службе Чингис-хана, зачем теперь вы живёте среди урусов?

— Мы бросили землю ойратов и подались к Волге, чтобы уберечь свой народ от гибели, — неохотно отвечал Аитов. — Если б не ушли, то теперь бы нас давно не было.

— А урусы вас не убивают?

Аитов ухмыльнулся и ничего не ответил. Тедженэц понял, что задал вопрос неподходящий: на плечах Аитова — русские погоны. Однако многое было непонятным, и Тедженец не отступал:

— Чем вы угодили урусам?

— Мы попросили защиты у русского царя и теперь живём под его покровительством.

— Вы потеряли волю, калмык, — с упрёком сказал Тедженец.

— Да, это так, — согласился Аитов. — Мы потеряли волю. Но мы обрели надежду на существование. Мой народ гол и голоден, но над ним не висит острие меча. Он спит спокойно.

— На голодный желудок всегда хорошо спится, — засмеялся Тедженец. — Это я знаю. Но я всегда мечтаю перед сном сытно поесть. Значит, мне с урусами не по пути. Я лучше сдохну в седле вот от этой раны. — Он притронулся к плечу и скривил губы.

— Кому что, — отозвался со вздохом Аитов. — Но ты, юзбаши, зря калмыков не вини. Не они одни приняли русское подданство. Многие народы предпочитают: лучше жалкое существование, чем кровавая смерть. Разве твои соплеменники — туркмены Мангышлака — не за урусов? Разве они не подданные ак-падишаха? Да и Кият просится к урусам.

Тедженец промолчал и стал думать о письме атрекцев. «Море Каспийское принадлежит урусам, я мы кормимся из этого моря». Аитов, видя, что конвоир призадумался, заговорил ещё увереннее:

— Теперь все народы восточного и западного берегов Каспия служат русскому царю. Знатных людей государь жалует. Многих в офицеры произвёл, а кое-кто и генералами стали. Об Айчувакове слышал? Этот хан за то, что орду свою в руках держит и царю тем самым помогает, генеральский чин получил.

— Кият и другие иомудские ханы тоже в генералы просятся? — спросил Тедженец.

— А как же! — заверил пленник. — Если царь примет иомудов к себе, то главного хана генералом сделает, а его приближённые офицерами станут.

— А народ кем будет?

— Ай, народ везде остаётся народом, — небрежно пояснил Аитов. — Землю пахать, хлеб убирать, из ружей стрелять — вот дело народа. Раб рождается рабом и повинуется своему хозяину. Сколько у тебя рабов?

Тедженец с любопытством взглянул на калмыка, усмехнулся и покачал головой. О каких рабах спрашивает этот нечестивец? Зачем воину рабы? Если он берёт в поле врага — продаёт его за хорошую цену его родственникам или в Хиву узбекам. Аитов словно угадал мысли юзбаши.

— Хотя… зачем тебе рабы? Ты ведь воин. Вся жизнь твоя в седле. Но скажи, юзбаши, разве ты не хотел бы в старости иметь своих рабов, которые бы делали для тебя всё, что ты пожелаешь? Хотел бы, конечно, по глазам вижу. Но ты никогда не удержал бы их при себе. Силы мало, да и законы иные у твоего племени. А сделаешься русским подданным — царь тебе даст права крепостника. Богатым станешь…

Тедженец слушал офицера-калмыка и соображал: сколько даст за него Хива-хан? Настоящий он посланник белого генерала или врёт? Вах, если бы он оказался не тем, за кого себя выдаёт! Тогда бы Тедженец получил за него хороший подарок.

— У тебя, калмык, должно быть письмо от твоего генерала к Хива-хану. Покажи это письмо! — потребовал юзбаши.

Аитов вздрогнул, но тотчас взял себя в руки и заверил:

— Есть письмо, не беспокойся. Когда приедем к хану, тогда и отдадим ему.

— Ты мне покажи, калмык. Я не возьму, — опять потребовал Тедженец.

— Ай, юзбаши, разве ты не знаешь, где берегут тайные письма? — недовольно проговорил Аитов. — Не могу же я раздеться на таком морозе!

Тедженец успокоился, но не надолго. Поглядывая на прапорщика, он всё больше и больше уверялся в мысли, что калмык гнал верблюдов в Таш-Калу, а когда попался, то назвал себя посланником, чтобы продлить себе жизнь. «Но разве не знает этот нечестивец— какая кара его ждёт во дворце Хива-хана? Поистиие, он дурачит самого себя!» Когда остановились на ночлег в заброшенной крепости на возвышенности Чинка и опять грелись у костра, Тедженец не удержался от соблазна.

— Поистине, огонь — творение аллаха, — сказал он, снял с себя шубу и сел на неё. Затем обратился к Аитову: — Хей, калмык, сними-ка полушубок, чтобы не изжариться.

— Спасибо, юзбаши, мне не жарко, — спокойно отозвался Аитов.

Тогда Тедженец заговорил в приказном тоне:

— Сними полушубок и дай сюда, калмык!

Аитов насторожился. Тедженец кивнул джигитам, и те мгновенно стащили с прапорщика полушубок. Взяв овчину, юзбаши ощупал её всю, ища письмо, не нашёл и приказал снять с калмыка сюртук. Тоже ничего не нашёл. Сняли с прапорщика сапоги, портки, рубаху, оставили в чём мать родила — письма не нашли. Аитов скулил и приплясывал возле огня, а Тедженец радовался, как ребёнок.

— Значит, нет письма, а? Нет письма, шайтан?! Вот теперь ты будешь моим рабом. Я возьму за тебя с Хива-хана тысячу динаров. Давай-ка побыстрей одевайся, шайтан. Если простудишься и умрёшь, я не получу ни одной таньги. Теперь я должен тебя беречь больше, чем самого себя!

После полуночи, когда джигиты стали засыпать, Тедженец приказал сторожить калмыка. И, чтобы тот не вздумал сбежать, собственноручно связал ему руки и ноги. Утром Аитова посадили на верблюда, и отряд Тедженца двинулся по пустынному холодному плоскогорью в Хиву.