Чтение онлайн

Братья великого князя Андрей и Петр Дмитричи вступили в покой вместе, едва не стеснясь в дверях.

Вскоре следом прибыли рослые сыны Владимира Храброго: Семен и Ярослав Владимировичи.

Горница наполнялась. Каждый вошедший сперва подходил к митрополиту Фотию, кланялся, получив благословение, целовал руки святителя.

Все происходило в полной тишине, лица бояр тонули в сумраке, и только костистое, словно вырезанное из камня лицо великой княгини, склонившейся над гробом, было ярко и резко освещено свечным пламенем, от которого на ее в этот час пугающе старом лице, в морщинах, в западинах щек, лежали черные тени.

Шепотом кто-то успокаивал собравшихся: «За Юрием послано! Акинф Ослябятев поскакал! С минуты на минуту будет!»

И вновь тишина. И только капли слов заупокойной молитвы падают и падают в тревожную пустоту и черноту ночи.

Фотий, в клобуке с воскрылиями, со святительским посохом в руках, в навершии коего сплелись, разинув пасти, два дракона с красными рубиновыми глазами, стоял недвижно, строго глядя на гроб, и, взглядывая на главу русской церкви, бояре точно так же недвижно стояли у стен, ждали. Вот снова скрипнула дверь, но то был припоздавший, недавно прощенный Василием младший Дмитрич Константин, родившийся после смерти своего великого родителя.

Он смущенно оглядел палату, подошел к Фотию, потом, помедлив, ко гробу, легко, едва-едва тронув губами ленту разрешающей молитвы на лбу покойного. И тотчас отступил, почти спрятался за спины рослых братьев своих.

Но вот внизу послышался шум, топот шагов, голоса.

– Прибыл? – вопросил кто-то с надеждою в голосе. Но то был Акинф Ослябятев, возовестивший, что князь Юрий сказал: едет вослед…

Ночь текла, струилась, заползала в хоромы, зловещим сумраком окутывая лица собравшихся.

Там, внизу, встреч Юрию, давно помчались, бешеным скоком миновав городские ворота, княжеские вестоноши.

Фотий, недвижно замерший в изножии гроба, мрачнел и вдруг, сведя брови, пристукнул посохом:

– Не едет!

Высказал то, что все уже понимали про себя, но не решались произнести.

Княжеская обмолвка Дмитрия Иваныча Донского – «еже по грехам возьмет Бог моего сына Василия, то…» у всех была в памяти.

Софья глянула. От гроба, голосом раненой лебеди, срываясь на хрип, произнесла:

– Что ж он мыслит, сына у меня нет, наследника? Васильюшки моего?! – Фотий приподнял руку, утешая великую княгиню, не давая ей высказать злых слов, способных отпугнуть бояр и порушить все дело прямого наследования от отца к сыну, некогда введенного властной волей митрополита Алексия.

Но что перевесит сейчас? То полувековое решение церкви или привычная старина лествичного счета? Вслед чего неизбежны боярские свары, спор за места в думе, измены, отъезды и всяческая неподобь. Фотий хмурил чело и не знал, что же все-таки решат бояре. Но он был готов защищать Софью и наследника, точнее – право наследования всею властью церковных крещений. Ежели бы не Витовт! Ежели бы не роковая приписка в духовной Василия Дмитрича, отдающая семью великого князя под покровительство литвина!

О том молчали, но о попытке Витовта четверть века назад договориться с Тохтамышем и получить от ордынского хана в дар Святую Русь – помнили все. Витовт был разбит на Ворскле Едигеем. Русь избегла позорной участи поддаться Литве (и католического вослед тому засилья!), но Витовт жив и даже готовится стать королем, и не захочет ли Софья теперь, в нынешней трудности, подарить Русь литвину?

Вот в чем была беда. Вот в чем была пакость. Вот почему Юрий мог победить юного племянника своего!

Ночь истекала последними каплями. Скоро, по знаку утреннего колокола, начнет собираться большая дума. Митрополит Фотий, подписавший в свое время по-гречески духовную грамоту великого князя, еще раз благословил великую княгиню, примолвив: «Мужайся, дочь моя!» Строго обозрел бояр, высказав твердо: «Ежели князь Юрий заратится, надобно собирать полки!» И вышел из покоя, твердо пристукивая посохом.

Князья, братья великого князя и двоюродники покойного шептались, переглядываясь друг с другом. Шепот стал громче, перешел в ропот и спор, когда великая княгиня вослед владыке выбежала из покоя.

Бояре и князья заговорили разом, и непонятно было – в защиту или в укор Юрию потекла нынешняя говорня.

Витовт! И снова Витовт! Вставало в разговоре то и дело и зависало в воздухе как кость, как укор, как незримая преграда единой воле собравшихся.

Юрий Патрикеевич угрюмо молчал. Он в этот час вновь был литвином и вновь слышал внутренним ухом опасный топот копыт литовской конницы. И холодно становилось. Юрий Патрикеевич был православным искони, от рождения, и потому сугубо понимал угрозу от ордена францисканцев, незримою сетью своей охватившего Венгрию, Польшу, Литву. Он молчал и думал, что и его самого сейчас признают литвином и уже сторонятся зримо, сторонятся безотчетно, как уже не своего.

В углу, где столпились княжичи, слышалось то и дело: «Юрий! Юрко!»

Приведи ныне Витовт войска на Русь, и кто, кроме Юрия, мог бы стать победоносно против? Никто другой! Дружина, полки и посад верят одному Юрию!

– А ежели? – гуторили вполгласа в княжеском углу. – Кто поведет рати? – Противу Юрия? – Да! – Ты, Андрей! – Нет, Петр! – И не я, Костю пошлем!

И Константин, более всех изобиженный Василием, молча проглотив возражения, склонил голову. «Ежели ратные не переметнутся к Юрию!» – подумал – и не стал додумывать до конца. В крохотных оконцах, забранных желтоватыми пластинами слюды, синело, серело. Приближался хмурый рассвет.

Вновь появилась Софья. Ищущим взором обвела лица собравшихся. «Владыка созывает господ бояр и князей на совет и молитву!» – произнесла громко. Сейчас защитить ее сына могла только церковь, только митрополит-грек, убежденный в непреложности Алексеева решения, принятого полвека тому назад великим старцем, означившим грядущую судьбу московской державы.

Вдали ударил с оттяжкою и стоном первый утренний колокол. Звук далеко пролетел в промороженном воздухе, будя эхо и дальние отзывы, пролетел и замер. И тотчас, не давая пропасть звуку, ответили ему россыпью колокола ближних храмов, а там включились дальние, и красный утренний звон, умножаясь и играя, потек над Москвой, будя округу и приближая рассвет. Зову колоколов ответили стук и звяк на литейном дворе, ор петухов и первые голоса зазывал торговых, заливистое ржание лошади под самыми окнами княжеского терема. И уже протянулись палево-розовые струи утреннего света по окоему. И уже полюднел, разбуженный известием о смерти князя, Кремник. Собиралась дума. Уставшего дьякона в обезлюдевшей палате сменил второй чтец. Свечи, оплывая, приметно бледнели и гасли, не в силах бороться с утренними светами все еще зимней, но уже яркой, как и надлежит в исходе февраля, зари, вливающей в окна свой властный свет.

Пели колокола, собиралась дума, а в улицах текло шепотами и в голос, озабоченно зло или радостно:

– Юрий! Юрий не приехал, не восхотел! Юрий Дмитрич! Воевода, сам! Теперь жди замятии! Как ищо и повернется!

Город просыпался, и все шире и шире растекалась скорбная и тревожная весть: великий князь Василий помер, а Юрий Дмитрич не восхотел почтить Софью и племянника своего!

Собиралась дума, а растерянный мальчик (новый великий князь!), коему исполнилось десять лет и четырнадцать дней, сидел в верхних горницах княжеского терема, исподлобья озирая кудахтающий курятник сенных боярынь и девок и ждал решения своей участи.