Чтение онлайн

– Боюсь, что в этом случае литература вообще встанет перед проблемой постижения…

– Увы, уже сегодня перед литературой стоит не только проблема постижения, но и проблема выживания. Я помню, сколько усилий понадобилось журналу «Юность» и его главному редактору Андрею Дементьеву, чтобы пробить мои повести «ЧП районного масштаба», «Сто дней до приказа», «Апофегей». За каждое более или менее правдивое слово приходилось дорого платить. Теперь дорого приходится платить за бумагу. Коммерциализация издательского дела нынче затыкает писателю рот не хуже, чем приснопамятный Главлит. А ведь читателю не так уж важно, из-за чего опаздывает к нему хорошая книга – из-за бдительности цензора или из-за неподъемной стоимости бумаги. Русская литература в свое время сыграла огромную роль в либерализации общества, а значит, и в приближении революции. Наградой (или возмездием?) стали идеологическое ярмо и погонщики вроде Жданова. Хорошо поработали писатели и расшатывая тоталитаризм. В результате получили полную свободу тонуть в рукотворном море новых экономических отношений. У государства на помощь уже нет денег, у нарождающихся предпринимателей – еще нет. Потом посиневшее тело отечественной словесности будут сообща откачивать. Откачают. Но целое поколение писателей может снова оказаться невостребованным, уже не по идеологическим, а по экономическим обстоятельствам…

– Может быть, все дело в профессионализме?

– Да как вам сказать… Раньше, вступив в Союз писателей, можно было уже и не писать, а просто состоять в писателях. Государство на всякий случай подкармливало. Раньше этим жили – теперь невозможно. Случайные люди, забежавшие в литературу, что называется, с холоду, уже все поняли и ушли в бизнес, в средства массовой информации – в политику, где, я думаю, с ними еще хлебнут горя. Непрофессионалы – везде непрофессионалы. А вот многим настоящим писателям сейчас очень тяжело: чем талантливее человек – тем он требовательнее к себе; чем он требовательнее к себе – тем труднее пишет, а чем труднее он пишет – тем меньше он зарабатывает…

На мой взгляд, перед Союзом писателей, точнее, перед тем, что от него осталось после штурмов кабинетов и сжигания чучел, сегодня стоит не политическая, даже не творческая, а, скорее, организационно-филантропическая задача. Нет, я не наивный юноша и понимаю: от политизации литературы сегодня никуда не денешься – слишком разные силы и идеи стоят за расколом. Но, наверное, сначала нужно собраться и придумать, как сделать так, чтобы отечественная словесность не стала побирушкой на вожделенном рынке. А потом уже те, кто хочет, могут расходиться за барьеры и «целить в ляжку иль в висок»…

А если говорить конкретнее, то я убежден: главной писательской структурой со временем станет добрый старый Литфонд. Он должен быть собственником всех наших средств и достояний, полностью деидеологизированной организацией, вокруг которой и на средства которой будут существовать писательские союзы, ассоциации, клубы и т. д. Возник, скажем, клуб писателей – защитников Белого дома – пожалуйста, помещение и средства на организационно-творческую работу. Распался этот клуб по причине споров о том, кто пришел к баррикадам первым, – извините, господа, у нас тут на подходе ассоциация литераторов-постсоцреалистов…

– Резонно и рационалистично. Вы не заметили, что слово «рационализм» вчера звучало как «цинизм», сегодня – как «может быть», а завтра, когда подрастет поколение вашей одиннадцатилетней дочери?..

– Рационализм, конечно, не помешает. Поколению моей дочери придется начинать в трудном мире. Я, по крайней мере, вырос в обществе, где одряхлевшая бессмыслица выстраивалась в некое подобие закономерности. На долю же моей дочери выпадает мир, где во имя грядущей закономерности торжествует подчас молодая, агрессивная бессмыслица, что, в общем-то, типично для такого тектонического времени. Но рационализм – это тактика, а не стратегия человеческой жизни.

– А что же, по-вашему, стратегия?

– Вера, любовь, доброта, патриотизм, наконец…

– Что же это мы до сих пор о патриотизме-то не поговорили? Как вы к нему относитесь?

– Если хотите, я сторонник рационального патриотизма, и это не противоречит сказанному выше. Только не нужно путать с патриотическим рационализмом: человек начинает страстно и шумно любить родину, когда это становится выгодно. Если завтра верховодство страны вдруг провозгласит патриотизм генеральной линией, чего я, кстати, не исключаю, – сколько сегодняшних «граждан мира» даже спать будут, подложив под голову «Наш современник» и укрывшись «Днем».

Патриотизм, на мой взгляд, обязан быть рациональным, ибо грань между ним и национализмом очень хрупкая – «нажал и сломал». Сердечная любовь к своей родине должна непременно сочетаться хотя бы с рассудочным уважением к интересам других народов. И мне, честно говоря, странно, когда наш старший заокеанский брат называет свои ракеты «Patriot». Но еще страннее, по-моему, выглядит то травоядное добродушие, которое проявляют иные наши политики, когда речь заходит о вековых интересах России. На словах они вроде и радеют за державу, но это какой-то шахматный патриотизм: сегодня играем белыми, а завтра можем сыграть и черными.

Кстати, довольно скоро выяснилось, что всякое новое мышление – это хорошо забытое старое мышление. Нынешнюю национальную ситуацию в стране я определяю для себя как «синдром матрешки». Обретая суверенитет, то есть вылезая из большой матрешки, та, которая поменьше, первым делом говорит другим, оставшимся внутри ее: сидеть тихо! Не высовываться! Но процесс, как говорится, пошел – и «высунуться» хочется всем. В результате вчерашние жертвы «имперского центра» сами превращаются в «имперские центрики».

А то, что происходит сегодня между Россией и Украиной, вообще мне кажется каким-то «кошмаром на улице Вязов». Это похоже на схватку сиамских близнецов: кто бы кого ни одолел, худо будет обоим.

– Прогноз леденящий. Кстати, в вашей новой повести «Демгородок» вы тоже пытаетесь прогнозировать. Или это не прогноз, а что-то другое?

– Спросите сегодня у обывателя: что ему милее – «развитой социализм» или недоразвитый капитализм? Полагаю, очень многие выберут первое. Человеку чисто психологически ближе бесперспективная стабильность, нежели перспективный хаос. Неудавшаяся попытка демократизировать Российскую империю привела к морям крови и жесточайшей политической системе, по сравнению с которой самодержавие казалось земным раем. А к чему может привести неудавшаяся попытка демократизировать Российскую Федерацию и шире – бывший Советский Союз? Что будет, если эксперимент № 2 не удастся? Собственно, размышления об этом и привели к новой повести. Называется она «Демгородок». Так окрестные жители именуют строго охраняемый садовый поселок, где после военного переворота изолированы основные демократические деятели, начиная с президентов и заканчивая особенно неуемным поэтом-сатириком. Жизнь этих людей в крошечных домиках на шести сотках со своим огородиком – жизнь такая же невнятная, как и их предыдущая деятельность, – служит тем фоном, на котором возникает любовь демгородковского ассенизатора Мишки Курылева и дочери видного прораба перестройки, выпускницы Оксфорда. Повесть получилась грустная, ибо смеяться над человеческой трагедией можно только до слез.

Выдуман, точнее смоделирован, лишь основной ход – страна под властью диктатора. Все остальное – слова, идеи, поступки, лица – взято из окружающей нас абсурдистской действительности и сконцентрировано. Картина, доложу я вам, получилась неожиданной даже для самого автора. «Демгородок» – это, по сути, наша сегодняшняя жизнь, это моя попытка предостеречь тех, кто не понимает: бездарная демократия – самый короткий путь назад, в тоталитаризм.