Чтение онлайн

Начав шаблонной фразой: «Вы производите впечатление благополучного человека», пробую узнать, явилась ли известность и в понятной мере стабильность панацеей от рефлексии и душевного смятения, свойственных обычно несостоявшимся авторам, – в последнем произведении Писателя видны намеки на далеко не безмятежное существование в минувшее десятилетие.

– У меня был мощный кризис с 91-го по 93-й – я просто на год вообще выпал отовсюду. Очень тяжело переживал развал страны…

– Страна страной, но каждый живет прежде всего своей жизнью.

– Нет, вы знаете, я понял одну такую вещь. Чем старше становлюсь, тем сильнее ощущение себя как элемента чего-то большого, этнически целого. Меня поражение страны, ее унижение в международном плане, ее распад ранили буквально на органическом уровне. Это, видимо, таинственная связь каждого человека со своим народом, как клетки с живым организмом.

– Как выходили из этого кризиса?

– Так и выходил – работой. Я в «Демгородке», что называется, «отдуплился». Кстати, не люблю этот писательский тип, что я вывел в «Козленке» в лице поэта Шерстяного, который всюду появляется с застывшей на лице гримасой неудавшейся жизни, хотя жил при этом не кисло, – я видел таких людей немало! Считаю, что человек должен «держать» лицо независимо от обстоятельств.

– Юрий Михайлович, с годами, по мере того как у вас выходит очередная вещь, корректируется ли ваша жизненная позиция по отношению, допустим, к ситуации в стране?

– Мы жили в закрытом, дисциплинированном, напряженном обществе, но вместе с тем мощном и достаточно справедливом и не могли понять – кто мы? Ты обязан быть одновременно патриотом и интернационалистом – и попробуй дернись! А когда начались все эти преобразования, началась и идентификация. Человек, который прежде сидел с тобой на партсобраниях и был замечательным советским патриотом, вдруг превратился в махрового прозападника. А про себя я понял, что я патриот и государственник.

– Это, видимо, опять-таки связано с ощущением на, так сказать, биологическом уровне, о котором вы упомянули?

– Ну да! Уверен, что в России проблема прав человека не главная в том смысле, в котором сейчас нам пытаются преподнести, а главная – проблема мощного и достаточно гуманного государства. Только мощное государство может быть гуманным. А сейчас, я считаю, значительная часть населения лишилась гораздо больших прав, чем имела.

Разговорились о поездках Писателя, которых у него было немало, в том числе и заграничных. Оказалось, что он к этому стал спокойней относиться, второй раз в страну уже не едет. В Америке готовили к изданию «Апофегей», предлагали приехать, поработать с переводчиком – отказался: это ж месяц выпадает!

– Вы настолько цените сейчас свое время?! – искренне удивился я.

– Конечно… – предупредительно и вместе с тем с некоторым замешательством откликнулся он. – Есть люди, которые могут работать в любом положении: в самолете, на конференции. Я в самолете могу, ну, максимум корректуру прочитать и выправить. Для творческой работы мне надо настроиться, я очень медленно вхожу в материал, да и пишу медленно. Но ведь только таким образом постигается атмосфера вещи, когда ты в нее входишь! А когда она написана в президиуме или на перекладных – этого не скроешь… Ведь что такое литература? Это некий обмен тончайшими энергиями. А как ты эту энергию саккумулируешь? Чем больше ты работаешь над вещью, чем больше отдаешь энергии, тем больше она потом разряжается в читателя. Вот механизм-то какой!

Тут я услышал глуховатый голос Режиссера, который провожал параллельного коллегу мимо нашего балкона-веранды. На табло электрических часов, что в шкафу, – зелененькие цифры: «4.44». Писатель сидел к ним спиной, но изредка, как бы невзначай, барабанил по крышке лежащего перед ним компьютерного чемоданчика.

– Завязка-то у вас хоть оформилась? – спросил я его напоследок о новом сценарии.

– Да, мы уже продумали сюжет. – Снова дробный стук по пластиковой крышке. – Теперь надо садиться писать, это самое сложное.

– Юрий Михайлович, в чем причина закрытия «Российских университетов»?

– В полном равнодушии к судьбе страны людей, наделенных властью. Я не думаю, что здесь какой-то злой умысел. Но в данном случае равнодушие – преступление. Я не против расширения НТВ на восток и на запад, но почему это надо делать за счет единственной программы, которая несла в себе духовность, непонятно. «Российские университеты» были одной из сильнейших в мире учебных программ. Чего стоила хотя бы передача Лотмана «Лекции о русской литературе»? А языки? Я, например, родился в небогатой рабочей семье, и нанимать репетиторов для поступления в институт родители себе позволить не могли. Так я выучил немецкий по телевизору, по той самой четвертой программе, которую сегодня закрыли. И успешно сдал экзамены в педагогический.

– Значит, ваша первая повесть «Работа над ошибками», где главный герой – учитель, автобиографична?

– Отчасти. Я в школе работал недолго, около двух лет. Когда учился в Пединституте имени Крупской, без отрыва от учебы, и немного преподавал после окончания института. Недавно перечитал повесть и понял, что, в сущности, ничего не изменилось. Нет уже той страны, идеологии, а проблемы те же: как донести до ученика свою точку зрения. Учитель и ученики сошлись в моей книге на том, что искали утерянную рукопись писателя, погибшего на фронте. Это тема тоже вечная. Но сегодня учителю сложнее. Потому что у государства нет идеологии. А ликвидировав комсомол и пионерскую организацию, оно ничего не дало взамен.

– Значит, вы скорбите о комсомоле, вы, который высмеивал его в своих книгах?

– Я высмеивал недостатки, которые присущи не именно комсомолу, а любой бюрократической системе. Скажем, наличие девочек у профсоюзных боссов – порок не профсоюза, а человеческой природы. Возьмите Библию. У царя Соломона были сотни девиц и жен, хотя он не был секретарем ВЛКСМ. Да, комсомольские лидеры пользовались благами, ездили за границу и т. д. Но они давали ездить и другим. У молодежи было немало дешевого и неплохого досуга. А во времена перестройки комсомол, кстати, совершенно деидеологизировался. Я был тогда членом бюро Краснопресненского РК ВЛКСМ, первым секретарем которого являлся сегодняшний главный редактор «Московского комсомольца» Павел Гусев. Мы принимаем людей в комсомол, а они не могут ответить на вопрос, как расшифровывается аббревиатура той организации, куда они вступают. Тогда нас это очень злило, а теперь я понимаю, что это и был признак деполитизации комсомола. На его базе необходимо было создать множество различных молодежных организаций, по примеру Запада. В США, например, таким организациям нет числа – и религиозные, и социал-демократические, и «зеленые»…