Чтение онлайн

– Знак только один – хватит с нас козлов! Налюбовались на них досыта. Уж пусть лучше будет год Козленка. По крайней мере, звучит безобиднее. И моя книга здесь совершенно ни при чем.

– Юрий Михайлович, возможно, для начала стоит вспомнить, что ваше имя в течение ряда лет вообще не упоминалось на страницах издания, которое вы сейчас возглавляете?

– И не только в нем. Это случилось в конце 93-го года, когда «Комсомольская правда» опубликовала после октябрьских событий в Москве мою статью «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!». К тому времени оппозиционная печать уже была закрыта, и это была, пожалуй, единственная публикация, в которой давалась резко отрицательная оценка расстрела Белого дома. Остальные его или поддержали, или промолчали. Надо сказать, что на читающую публику эта статья произвела сильное впечатление. Из-за нее «Комсомольскую правду» чуть не закрыли, вообще вышел большой скандал. К тому же статья шла вразрез с позицией тогдашней «Литературной газеты», и действительно, пять лет мое имя в ней не упоминалось. И когда я пришел туда на работу, то собрал всех сотрудников и сказал: дорогие друзья, давайте исходить из того, что писатели – люди гибкие, их политические взгляды меняются, и с сегодняшнего дня для нас не будет существовать политических оценок писателя, его надо принимать таким, каков он есть. Если это, скажем, Бакланов, то – Бакланов, если Проханов, то – Проханов, их политические воззрения нам не должны быть важны, интересны или неинтересны только их произведения. А чьи идеи в конечном счете победят и выведут Россию на какой-то путь – этого никто не знает.

– Не так давно в программе «Культурная революция» Михаила Швыдкого прозвучало, что сегодня в России есть немало литературных имен, но нет литературы. Как вы относитесь к подобной точке зрения?

– В известной степени это верно и связано с тем, что писатели бросились в политику. Возьмите Анатолия Приставкина, который долгое время возглавлял комиссию по помилованию, а сейчас – советник президента по этому вопросу. И он – далеко не единственный. На мой взгляд, все это – результат чрезмерной политизации. Меня всегда это сильно беспокоило, в том числе и в связи с собственной писательской биографией. В свое время, когда еще занимался поэзией, отказался от многих официальных постов, понимал, что если влезу здесь в серьезную работу, то заниматься как следует другой уже не смогу, мозги-то одни… Другая же проблема заключается в том, что старшее поколение сейчас не столь активно в творчестве, как раньше, а у молодежи, если можно так выразиться, сбита мушка, сбит прицел.

Когда-то была советская система книгопечатания, при которой какого-то литературного начальника надо было обязательно напечатать. А он мог написать, мягко говоря, нечто невообразимое. Но даже тогда, каким бы начальником он ни был, подобное творение все равно не печатали в сыром виде, подряжали редакторов, и они переписывали вещь, доводя ее до хотя бы приличного уровня. С началом коммерциализации рынка на нас обрушился как раз неприличный уровень написанного.

– А вы лично не почувствовали, что и у вас время сбило мушку?

– Дело в том, что я никогда не шел на поводу у этого рынка. Роман «Козленок в молоке» я писал три с половиной года, сделал 18 редакций, прежде чем выпустил. 15 редакций было у другого моего романа «Замыслил я побег…», а это 26 печатных листов. И с «Небом падших» было практически то же. Я всегда считал, что текст надо довести до той степени, когда говоришь себе: все, улучшить не смогу. Зато горжусь тем, что «Козленок в молоке», по которому и спектакль сделан, и фильм сейчас снимается, вышел уже 15-м изданием.

– Юрий Михайлович, чувство писательской ответственности перед читателем, перед собой – это замечательно, но вы же опытный человек, кандидат наук, наконец, и не можете, если говорить начистоту, не просчитывать, что будет, извините, куплено на рынке, а что нет.

– Знаете, у меня нет такой проблемы. Почему мне не пришлось перестраиваться? Никогда не страдал синдромом, скажем, Андрея Битова: что бы ни написал – все интересно, потому что я – Битов. То же самое произошло с Владимиром Маканиным. Я с самого начала понимал, что можно заложить в написанное какую угодно сложную философию, заняться самым сложным творческим экспериментом, но при этом надо всегда помнить, что занимательность – это вежливость писателя. Обязательно необходим сюжет, жесткое построение, люди это ощущают и ценят, чувствуют уважение к себе. И тогда вдруг слышишь от Сергея Степашина: «Это про нас». И понимаешь, как это важно – многочисленные редакции, когда что-то отсекается, что-то добавляется. А молодые сейчас работают, не перечитывая себя. И не только молодые…

– Между прочим, один из ваших романов называется «Работа над ошибками»…

– Вот-вот… Всегда говорю: важно быть не просто читаемым писателем, один раз можно прочесть что угодно, важно, чтобы тебя перечитывали. Только писатель, которого перечитывают, имеет шанс остаться с читателем надолго. Всегда привожу пример из советской литературы 20–30-х годов, которая была знаменита большим числом потрясающих сатириков. Кого помнят сегодня? Булгакова, Зощенко, Ильфа и Петрова, Олешу, может быть, остальных перестали перечитывать.

– «Литературная газета» нисходит, условно говоря, до автора «Льда» Владимира Сорокина?

– Видите ли, себя лично, писателя и публициста Юрия Полякова, я считаю консерватором и потому резко отрицательно отношусь к тому, что пишет Сорокин. Но писатель и главный редактор – две разные ипостаси, и когда с Сорокиным вышел скандал, мы были единственными, кто дал целую полосу. Мы привели позицию «Идущих вместе», причем серьезно, без всяких подначек. Вот мнение Иванова, который печатает Сорокина, вот мнение самого Сорокина, а вот его оппонентов. Все уважительно, но теперь каждый может для себя решить, чью сторону принимать или не принимать. После этого мне говорили, что наконец у нас появилось издание, которое берет на себя труд выслушать всех.

– А как вы относитесь к практике присуждения в России разного рода литературных премий?

– Свою последнюю премию я получил в 86-м году за роман «ЧП районного масштаба», и это была премия Ленинского комсомола. Однажды номинировали «Козленка в молоке» на Букера, но премию я не получил, потому что не вошел даже в шорт-лист, хотя ни один из других претендентов не имел такого тиража, как «Козленок». Еще на «Национальный бестселлер» номинировался «Замыслил я побег…», опять мимо… Хотя на следующий после церемонии объявления лауреатов день роман вышел одиннадцатым (с 99-го года) изданием. Подозреваю, что у членов жюри разных конкурсов к писателям моего типа свое отношение: чего ему еще и премию давать, у него и так все в порядке.

– А это не идет от потери уважения к собственной литературе?

– Может быть… Я не тоскую о советских временах, но при всей сложности тогдашней жизни существовала все же какая-то внутренняя профессиональная иерархия, все понимали, кто есть кто. А сейчас, к сожалению, это ушло. Ушел профессиональный гамбургский счет, и поэтому все стало возможно. Но это общая беда всех «переходных времен. В 20-е годы была та же история – низвержение одних авторитетов, появление других, которые потом растворялись, пропадали неизвестно куда. В литературной полемике 20–30-х годов поражает, что романы, которые позже стали символами, вершинами духа, либо были объектами ругани, либо вообще не упоминались. Булгаков в этом смысле классический пример.

– Сейчас идет большая дискуссия вокруг сериала «Бригада», и не столько вокруг него, сколько вокруг главного персонажа, сыгранного Сергеем Безруковым, самого обаятельного, привлекательного и… криминального. Это, вопрошают все, и есть современный российский герой?

– А что вы хотите? Героем американской литературы периода первичных накоплений был тоже персонаж полукриминальный. Подозреваю, что этим нам прививают некую похожую на вестерн модель общества. Но она у нас совершенно иная, потому что даже революционные, пропагандистские «экшены» всегда выходили в конце концов на какие-то нравственные обобщения. О чем лавреневский «Сорок первый»? О том, что белого офицера застрелили? Ничего подобного. О том, что общее озверение заставляет любящих людей убивать друг друга.