Чтение онлайн

Она идет еще много дней и ночей. И вот — перед ней высоко взметнувшийся к небу утес-исполин. Она должна забраться на самую вершину его, толкая перед собой огромный замшелый камень. Сбивая ладони и царапая коленки, она принимается за работу. Пот сыплется с Генриетты градом, ей не хватает сил и сноровки. Все же, дело спорится. Сантиметр за сантиметром продвигается она к вершине. Та уже близка, но — неловкое движение, и проклятый валун, сорвавшись, гулко катится вниз. Она начинает сначала. Попыткам несть числа. Вторая, седьмая, двенадцатая, тридцать четвертая…

Но вот — глория, аве-аве-алиллуйя! — ей удается водрузить каменюку на положенное место. Вконец обессилевшая, она садится на горячий гранит и терпеливо ждет — не произойдет ли чего знаменательного?

Нет, ничего такогоне происходит. Все так же ярко светит солнце, синеет небо, летают птицы. Никаких знамений, затмений и явлений. Разве что, какая-то стыдная сладкая судорога раза три или четыре сводит самые интимные части тела… это довольно неожиданно и приятно.

Передохнув и подштопав платье, немного раздосадованная, она начинает спускаться по склону и снова выходит на дорогу.

Старушки более не закопаны. Свободные и веселые, в новеньких черевичках и ярких рушниках, они задорно отплясывают гопака и варят в котле огненный борщ с большими кусками сала, фасолью и бульбой. Генриетта знает, что это она спасла пожилых женщин от неминуемой гибели. Старушки не спорят. Они наливают ей полную миску борща и по очереди прикладывают ухо к девственному животу освободительницы.

— Дивчина или хлопец? — отчего-то спрашивает Генриетта.

— Панас, — низко кланяются старушки. — Гарный парубок выйдет…

Он поехал в гостиницу, распорядился приготовить ему ванну, ходил по нумеру, трогал наморщенные обои, вынул из саквояжа пересохшую домашнюю мочалку и свежее нательное белье.

Немолодая горничная, похожая чем-то на Алябьева, расстегнула корсет и предложила помыться совместно. Александр Николаевич едва ли взглянул на огромную в синих прожилках массу — совсем другая грудь — юная и упругая — еще стояла у него перед глазами, к тому же, энергию следовало поберечь до вечера.

Задумчиво и немного небрежно он потер тело, смыл мыльную струю, тут же побрил щеки и подровнял концы усов и бородки. Зачесал назад густые каштановые волосы, подстриг ногти на руках и ногах.

До концерта оставалась еще уйма времени, можно было побродить по Петербургу, подышать столичным воздухом, выпить шоколаду или кофе в какой-нибудь кондитерской.

Он вышел, свернул на Большую Морскую и двинулся к Невскому. Погода удалась. Легчайший морозец приятно пощипывал кожу, декабрьское багровое солнце играло на витринах и медных вывесках, снег с тротуара был убран самым тщательным образом — никто из пешеходов не боялся упасть, получить вывих или сломать ногу.

По главной перспективе, ритмично перестукивая мохнатыми длинными ногами, ходко шли гривастые рысаки, впряженные в легкие разноцветные сани. Оглушительно клаксоня и чадя бензином, наперерез Александру Николаевичу промчался новомодный американский автомобиль-урод. Скрябин отступил, прижал к носу надушенный кружевной платок.

Улучив момент, он все же перебрался на другую сторону, вошел под арку и оказался на главной площади империи. Александрийский столп незыблемо возвышался на прежнем своем месте, промерзший ангел на вершине слегка качнул крестом, приветствуя Великого Композитора.

Зимний был изрядно поцарапан, некоторые окна не имели стекол, на мостовой лежали обломки чугунной решетки. Казачий офицер простуженно спросил у Александра Николаевича паспорт и, козырнув, дал разрешение на осмотр.

Великий Композитор медленно двинулся вдоль Дворца, отмечая повсюду следы бессмысленной и яростной схватки. Задний фасад здания был проломлен и обнесен высокими лесами. Среди выкладывающих кирпич и перемешивающих раствор рабочих Скрябин заметил императора в черном романовском полушубке. Самодержец, подобно своему пращуру-плотнику, умело остругивал длинную провисшую доску и, время от времени, сняв рукавицы, брал с серебряного подноса большую хрустальную рюмку. Какой-то человек в котелке и гороховом пальто, показывая на Скрябина пальцем, что-то сказал царю на ухо.

Николай отложил рубанок, разогнулся и поманил Великого Композитора пальцем.

Александр Николаевич подошел, сдержанно поклонился.

— Вы, ведь, Скрябин, композитор? — свесившись по пояс, полуспросил помазанник и протянул Александру Николаевичу моченое антоновское яблоко. — А мы тут после октябрьской революции все прибраться не можем… кстати, заглянули бы вечерком, поиграли нам с матушкой?..

Великий Композитор с достоинством принял угощение.

— Боюсь, не смогу, ваше величество… сегодня я играю у Гагемейстеров… потом — сразу на поезд…

Сказавши, он и сам испугался собственной дерзости, однако — обошлось. Николай, более не глядя на него, снова взялся за инструмент, предоставляя своему собеседнику быть свободным. Скрябин от греха подальше заспешил по набережной, снова оказался на Невском, покрутился в толпе, вспомнил, что не держал во рту ни крошки и решительно толкнул дверь кондитерской Вольфа и Беранже.

Скинувши шубу, он прошел в зал и тут же был окликнут до боли знакомым зычным голосом.

Георгий Валентинович Плеханов, размахивая газетой, звал его за столик под раскидистой пыльной пальмой. Перед Великим Мыслителем стояло огромное блюдо картофеля, прожаренного с луком и шкварками.

— Знаю, знаю, читал… играть сегодня станете перед изысканным обществом…

Великий Композитор развел руками, сел, спросил карточку.

— Не стоит преувеличивать — маленький домашний концерт… а вы какими судьбами? Я полагал — вы в Москве…

— Душою там, с Розалией Марковной! — Плеханов состроил уморительную гримасу. — А бренным телом здесь. Анархо-синдикалисты пригласили с лекцией.

— Как? — удивился Александр Николаевич. — В такой момент? В условиях политического террора?

— Что делать?! — вздохнул Георгий Валентинович. — Решил рискнуть. Читать буду на конспиративной квартире, в маске, спиной к слушателям. Еще, правда, не решил, что именно…

Немного искательно он заглянул в лицо собеседника.

Александр Николаевич спросил земляничного желе, кофе, гренок с конфитюром.

— Сувениров, помнится, окрестил анархо-синдикалистов ревизионистами слева, — немного задумчиво произнес он. — Вас это не смущает?

— Мне большое дело! — Плеханов сделал отметку в появившейся записной книжке. — Слева, справа, сбоку!.. Дорогу оплатили, гостиница по первому разряду, питание на пять рублей в сутки — вон я сколько заказал, уже по третьему разу… — Он зачерпнул полную ложку картофеля, — и гонорар, между прочим, нешуточный…