Чтение онлайн

Блюхера не надо было так просвещать, он прекрасно знал флот - и наш, и японский, бывал на кораблях, на береговых батареях, понимал моряков и после совместных учений укорял: слишком близко подпускаете противника к берегу, не используете предел дальности огня. Он разделял опасения молодого комфлота: Владивосток уязвим с флангов, из районов Посьета и Сучанской долины, где легче высадить десант. "Фланги, фланги!" - твердил маршал, определяя главную и посильную для флота задачу - оборона побережья, готовность к защите Владивостока. И все же он сказал Кузнецову, что нельзя и впредь пассивно ждать противника, настало время для более активных действий, "у флота теперь для этого достаточно сил и средств". Кузнецов понял, о каких силах и средствах речь: авиация и подводные лодки. Это они способны на пределе своих возможностей обнаружить приближение противника и предотвратить внезапность нападения. Но нужны передовые аэродромы и пункты базирования ближе к океану.

В то лето, как никогда прежде, флот широко развернул свои подводные силы на ближних и дальних подходах к Приморью. Начались бои у озера Хасан прямая угроза Владивостоку. Подводные лодки, малые и средние, заняли позиции в бухтах у выхода из залива Петра Великого и южнее, в районах знойных, где температура в отсеках, лишенных тогда охлаждения, подскакивала до шестидесяти градусов, как помнит один из тихоокеанцев, "пили кипяток, не остужая". Значительно севернее, туда, где не было ни баз, ни оборудования на нашем побережье, но зато ближе к выходу в океан, командующий отправил новые подводные заградители типа "Л", вооруженные минами, торпедами, артиллерией; мощные энергетические установки подводного и надводного хода позволяли этим кораблям долго быть в автономном плавании. С ними отправилась и плавбаза "Саратов" - кормилица, родной дом, место отдыха, общения экипажей и постоянная мишень при тренировках подводников в торпедной стрельбе. Командующий сам проверял готовность этих кораблей и проводил их в трудное плавание.

Чтобы представить себе условия подобного плавания, расскажу об осеннем походе подводной лодки "Л-7", присоединенной к дивизиону заградителей в океанском районе в октябре 1938 года. Японское море и Татарский пролив проходили в шторм с лоцманами на борту. Командующий дал командиру "Л-7" Д. Г. Чернову задание: высадив на Северном Сахалине лоцманов, выйти в Охотское море и там в течение десяти суток каждые два часа передавать в эфир метеоусловия. Самым трудным было высадить лоцманов. Двое суток штормовали в Сахалинском заливе, зашли наконец в ближайший порт, стали на якорь, спустили шлюпку с гребцом и лоцманами, едва она двинулась - местные жители на берегу разбежались, они еще не видели ни одной подводной лодки и решили, что высаживаются японцы. Гребец вернулся с запиской-предупреждением лоцманского пункта: фарватер узок, опасен, разворачиваться нельзя, надо ждать вечера, когда прилив сам развернет корабль, тогда и выходить. Но выход по фарватеру - строго по трем створам, а створные знаки не освещаются. Пришлось послать шлюпку, чтобы повесить на створы фонари "летучая мышь". Так снова вышли в бурное море и успели к сроку в район, где должны были помогать полетам авиации. Выполнив приказание комфлота, "Л-7" направилась к конечной цели похода через Первый Курильский пролив. Но здесь ее поджидал японский эсминец. На палубе киносъемочные аппараты, пушки наведены на советский корабль, эсминец затеял опасные маневры, стараясь выжать "Л-7" на мель. "Л-7", сколько могла, уклонялась вправо, чтобы не столкнуться с эсминцем, и продвигалась вперед. В критическую минуту Чернов приказал поднять сигнал по международному своду: "Ворочаю влево", дал два гудка, но продолжал движение прежним курсом. За ту минуту, пока японцы размышляли о смысле сигнала и намерениях русских, "Л-7" проскочила в нескольких метрах от кормы эсминца и вскоре присоединилась к дивизиону у плавбазы "Саратов".

Бои у Хасана длились две недели. И тогда звучало предостережение: не поддаваться на провокации. Но одновременно и не давать спуску агрессору, не разрешать ему безнаказанно летать над нашими водами, базами, городами, остановить, дать почувствовать, что, прощупывая нашу готовность к бою, он получит отпор. Флоту выпало малыми силами поддерживать армию. Помимо дежурств подводных лодок действовали и надводные корабли, сопровождая в залив Посьет флотилию шхун, барж, мобилизованных рыболовецких судов с войсками и боеприпасами. Тральщик "Ара" сам перевез пятьсот красноармейцев предел его возможностей. "Гагару" превратили в плавучий госпиталь с операционной для срочной помощи раненым, "пластун" выручал нашу роту на острове в устье реки, впадающей в Японское море, остров штурмовали японцы. Кто знает, не удержи рота остров, японцы, возможно, вышли бы на дорогу к главной базе.

В разгар боев на Хасане флот получил предупреждение: возможен налет авиации на Владивосток. В достоверности этого Кузнецов не был уверен. Но "лучше сыграть три ложные тревоги, чем прозевать одну действительную", в чем он убедился, когда на Картахену бомбы падали до сигнала тревоги.

Что подразумевал Кузнецов, говоря: "Флоту необходима постоянная готовность"? Прежде всего умение воевать, достигаемое повседневной боевой подготовкой, учениями, тренировками. Но как при внезапном нападении быть в готовности немедленно отразить удар? В Корабельном уставе 1939 года записано: "Готовность № 1 (боевая тревога). Весь личный состав на своих местах по боевому расписанию. Средства корабля полностью изготовлены к немедленному действию". Это - в походе, на стоянке, на рейде. Но как держать весь флот, такой разнородный и сложный организм, в постоянной высшей готовности к бою? Флот - это не только плавающие корабли. Это и авиация, и береговая оборона, и служба связи и наблюдения, и множество других формирований, включая такое огромное, как тыл, в те годы Главвоенпорт, в нем ремонтные базы, доки, всевозможные цехи, даже мастерские для изготовления весел, устроенные поближе к буковым лесам, все склады - от продовольственных и вещевых до боепитания и горючего, все службы, необходимые для того, чтобы оружие было готово к бою. К слову, с начала 1938 года комфлот, на удивление работникам тыла, ввел непривычные, но обязательные тренировки: "Тыловое обеспечение боевых операций". Он знал, помнил: все начинается с берега, срочный выход в плавание невозможен, если какая-либо из служб на берегу не в состоянии быстро дать кораблю все необходимое для боя лишь потому, что кто-то из ее работников не окажется на месте. Элементарно, но знакомая всем общежитейская беда должна быть в условиях военной службы напрочь исключена. Между тем люди флота, как и все люди, не только работают, но и отдыхают, хотя и живут в более строгом режиме и ритме. Строже служба на корабле, но и там существуют дни, а точнее, часы увольнения личного состава. Непросто до окончания срока увольнительной вернуть на корабль людей при внезапной необходимости. Еще труднее заменить отсутствующего на боевом посту.

Но войны, как известно, в наш век заранее не объявляют. На ТОФе, на пограничном флоте далекого района, прежде других задумались над тем, что позже распространилось на все флоты, - над системой ступенчатой готовности. Штаб флота, начальником штаба стал В. Л. Богденко, он вернулся из Испании, и особенно начальник оперативного отдела М. С. Клевенский, в прошлом командир подводной лодки, а в будущем командир либавской базы, занялись этой сложной работой в таком темпе и напряжении, что Кузнецов, вспоминая, выделял неистощимую энергию операторов. Они не стеснялись среди ночи разбудить любого начальника, если возникала нужда в четком ответе или совете. Операторы штаба и соединений разобрали до деталей всю организационную систему, ее взаимосвязь и взаимозависимость, чтобы расписать, как по условному сигналу перейти от обычной готовности, постоянной, к высшей. В то лето в эту работу вовлекли всех командиров. Г. И. Щедрин рассказывал мне, что и на "Щ-110", и на других подводных лодках дни уходили на подсчет, расчет по часам, по минутам, кто и что должен по тревоге делать на боевом посту, в боевой части, на корабле, в подразделении, в соединении, в береговых службах. Командующий советовал подводникам подумать, как "поднять потолок атакующей авиации". Это означало: не допускать атаки с малых высот, если противник застигнет корабль в надводном положении. В виде опыта на "Щ-110" установили лучший из зенитных крупнокалиберных пулеметов того времени, специально изготовленный из нержавеющей стали. На вечере памяти Николая Герасимовича адмирал А. Т. Чабаненко рассказывал, как в тот год тревожила комфлота незащищенность подводных лодок на стоянке от нападения с воздуха. Дивизион, которым командовал Чабаненко, выйдя в отдаленную от Владивостока бухту, отрабатывал новый маневр - срочное погружение прямо на стоянке. Внезапно на торпедном катере в бухту пришел Кузнецов: "Что будете делать при воздушном налете?" - "Погружаюсь!" - ответил Чабаненко. "Считайте, что налет происходит!" Комдив скомандовал, и по движению головного корабля все остальные легли на грунт. "В годы Великой Отечественной войны, - сказал Чабаненко, - этот маневр получил признание и распространение".

Тревога во Владивостоке оказалась поучительной репетицией, проверкой всего, над чем работали до хасанских боев. Затемнили город, рассредоточили по бухтам корабли, подтянули к Владивостоку истребительную авиацию, артиллерию ПВО, провели срочное погружение подводных лодок, сделали все, что было расписано на бумаге, и обнаружили много прорех. Слишком медленно для действительной войны, не слажено, не уплотнено так, как того требует серьезная опасность. Готовность не только вовремя переданный сигнал. Над ней еще предстояло работать - на тренировках в штабах, в частях, на кораблях. Война может быть еще не объявлена, но сигнал наивысшей степени действует, если достигнуто полное единомыслие на всех уровнях и взаимодействие, если каждый на берегу и на корабле знает, где его место, каковы его обязанности, что он должен прежде всего выполнить, конечно, и тысяча тренировок не создаст у человека абсолютное ощущение подлинного боя. Но подготовленность к бою, знание без прикрас реальности ожидаемого удара и противодействия ему поможет избежать первоначального шока, овладеть и управлять собой. Вера в то, что человек, даже испытав естественный страх, сможет его подавить и не подведет окружающих, придает силу. Главное, что он не один, знает, что на него надеются. Общность - вот что такое корабельный экипаж, она держится на глубоком сознании долга, товарищества и подчиненности, а подчиненность - на вере в то, что старший и сам смел, разумен, опытен, знает, как лучше поступать, способен в трудную минуту сам быстро решать и взять на себя ответственность, озабочен не личной судьбой, а успехом дела. Не эффекта же ради в уставе флота всегда присутствовала и есть первооснова дисциплины: командир уходит с тонущего корабля последним. Такому командиру подчиняются беспрекословно. Когда такой общностью и ответственностью проникнут весь флот, он способен быстро перейти в наивысшую готовность.

Осенью на причале в Золотом Роге Кузнецов встречал гидрографические суда "Полярный" и "Партизан". Построенные в Ленинграде, они прошли почти вокруг света через Атлантику и Тихий океан. О боях на Хасане команды узнали только в Панамском канале, когда в параллельном шлюзе на встречном пароходе японцы воинственно закричали "банзай!", увидев советский военно-морской флаг. Отрядом командовал давний товарищ, почти сверстник Кузнецова Лев Анатольевич Владимирский. Когда-то за крейсером, на котором находился комфлот Кожанов, шли по Черному морю в ненастье сторожевики. Было страшно смотреть с крейсера, как они кувыркаются на волне. Почти все командиры запросили у комфлота разрешения вернуться в базу.

До конца выдержал только сторожевик "Шторм". Кожанов, не браня остальных, выделил в поучение и пример флоту искусность командира "Шторма" Владимирского. "Фанатик моря" - с ним прошли через тайфуны и циклоны разных широт восемнадцать слушателей высших штурманских классов, среди них и лейтенант Петров-второй. Кузнецов беседовал с лейтенантами об Испании и Хасане. Больше всего рассказывал о Тихом океане - и как тут интересно, увлекательно служить, и как трудно. Какой простор для моряка, сколько кругом чудес. Ему было жаль отпускать лейтенантов на Запад. Словно заманивая, он даже сообщил, что тральщик "Пластун", всего-навсего рыболовецкий траулер в прошлом, наплавал тут за год не меньше, чем они, пройдя вокруг света. Но что поделаешь, лейтенантам полагалось завершить кругосветку по железной дороге и вернуться в Ленинград.

Вступали в строй новые эсминцы, подводные корабли. Дорог каждый знающий офицер. Приходилось осваивать корабли, рискуя, плавая в любую погоду. А были на флоте люди, не только не понимающие, что нельзя стать моряком, не плавая в любую погоду, не желающие в это вникать. О таких людях писал известный подводник-северянин Иван Александрович Колышкин: они додумались до запрета даже погружений, предлагая подводникам учиться этому, не погружаясь, а имитируя погружение. Любой риск они объявляли вне закона, ошибку, допущенную по неопытности, превращали в чрезвычайное происшествие, внушая молодым морякам еще до боя страх, но не перед опасностью, а перед ответственностью. Кузнецов понимал, насколько опасен такой страх для психологии будущего командира, который должен уметь решать, рисковать, брать на себя полную ответственность, вдохновляя тем самым подчиненных. Рассуждая о влиянии нравственного элемента на успех боя, адмирал Макаров на примерах истории доказывал, как губительно "клеймить печатью позора часть своих капитанов, еще не успевших ни в чем провиниться", как подозрительность уничтожает "взаимное доверие и уважение капитанов между собой" и подрывает "вконец ту связь, какая могла существовать между судами".

Случилась в ту осень у подводников "черная пятидневка". Неопытные лейтенанты при перешвартовках свернули на трех "щуках" форштевни. "Кривоносые", - нарекли их тут же флотские острословы. Носы у "щук" действительно стали кривыми, что, кстати, было их конструктивной слабостью. Но подводникам стало вскоре не до шуток. Переполох, звонки, наверняка куда-то полетели телеграммы, можно ждать запросов: какие приняты меры? Какие могут быть приняты меры? Прежде всего надо разобраться: давно ли командуют, чему учили, в чем были ошибки? Лейтенанты выгораживали себя, как могли, один даже пытался свалить свой грех на подчиненного. Комфлот переговорил с командиром бригады, никто не знал о чем, но разбор в переполненном зале клуба комбриг делал спокойно, доказательно и строго. На разборе присутствовал и комфлот. Он слушал, глядя в зал, понял, что беда не только в необученности, но, главное, в страхе перед возможным жестоким наказанием. Он уже слышал подсказки: "Вредительство!", "Снять!", "Судить!" Не выдержал и спросил одного подсказчика: "А кораблем будете вы командовать?" Нет, не судить, а есть что обсудить. Взяв слово, комфлот сказал, какой нанесен ущерб делу по легкомыслию, невнимательности и неумению самих командиров и плохо ими обученных подчиненных. Но упор сделал на правдивость, на щепетильную честность каждого командира перед собой, перед старшими начальниками и особо перед подчиненными. Он рассказал, как, будучи еще неопытным командиром крейсера, погнул винт о бридель, становясь на бочку вблизи Северной стороны Севастополя. Молодой, не лишенный морского самолюбия, он собрал экипаж и признал: "В аварии виновен только я. Но нам надо вместе подумать, как быстрее ввести крейсер в строй". И за ночь люди сделали, казалось, невозможное: когда на берегу, как обычно, появились к утру севастопольцы, крейсер в полном порядке стоял на якорях. Ради этого многие за ночь ни на минуту не сомкнули глаз. "Думаете, мой авторитет после этого упал? обращаясь к залу, спросил комфлот. - Нет. Он укрепился". Такой поворот разбора стал для молодых командиров, будущих героев войны и флагманов океанского флота, на всю жизнь примером, как, ценя и уважая людей, требовать от них порядочности.