Чтение онлайн

Большая и дружная семья Рябовых уже познала трагедию войны. И я невольно вспомнил младшего брата Евгения, который тоже был где-то на фронте, и я от него давно не получал писем. Жив ли?

Пошли мы с Катей как-то на рынок. Фруктов разных много, но все очень дорого. А у меня денег-то не было. Перед отъездом отослал родителям в деревню. А что осталось, израсходовал в дороге. Катя покупает фрукты, угощает меня. В глазах у неё словно озорные бесенята прыгают.

Отошли мы от торговых рядов, говорю Кате:

— Зайдем на барахолку.

— А зачем? — спрашивает она. — Покупать мне там нечего…

Ну, пожалуйста, зайдем…

Подошли к старику, торговавшему скобянкой. Показываю ему свои часы.

— Сколько дадите?

— Карманные сейчас не в моде.

— Это же Павел Буре…

Старик прищурился.

— Рублей пятьсот дам.

— Я за них заплатил полторы тысячи два года назад.

— Времена, молодой человек, меняются, деньги — тоже. Больше, чем пятьсот не дам.

Тут вмешалась по-хозяйски Катя:

— Зачем за бесценок такую вещь отдавать?

Часы у меня находятся и по сей день. А Кате я рассказал о своем временном финансовом кризисе.

— Так бы и сказал чудак, сразу, — рассмеялась она. — А я уж подумала: ну и жаден же ты…

Вскоре мы вместе уезжали из Кисловодска, каждый в свой полк.

Шла война. Как и прежде, вылетали мы на боевые задания. И продолжали дружить. Таков уж закон жизни: сердцу не прикажешь…

Когда я вернулся в часть первым меня встретил взволнованный Женя Прохоров.

— Горе у нас опять…

— Что такое?

— Погиб подполковник Галущенко.

— Как же так?

— Да вот так, — раздумчиво протянул Женя и стал рассказывать предварительно закурив папиросу. — Сегодня утром это случилось, у всех на глазах… Вчера к вечеру приехал майор Емельяненко.

— Ну, знаю отлично штурмана дивизии. Друзья они большие с командиром.

— Вот-вот, он ему, видно, по-дружески возьми, да и скажи: Мол, скоро опять будут учебные полёты по освоению новых бомб. Для всех, начиная с командиров полков.

— Сам-то майор Емельяненко одной бомбой может танк поразить.

— А наш — то, ведь знаешь, уж очень горяч. Говорит майору: "Что мне учебные полёты? Хочешь покажу как надо летать?" Майор Емельяненко стал его отговаривать, да разве остановишь… и слушать не хотел. Приказал оружейникам подвесить новые бомбы и полетел на полигон, на наш, вот здесь, вблизи аэродрома.

Женя опять затянулся.

— Мы все наблюдали, как он отбомбился и отстрелялся по цели. Потом видим, набрал высоту, сделал петлю, иммельман, потом несколько бочек. Это уже почти над аэродромом было. Облачность хоть и редкая, а все же, видно мешала.

— Конечно, облачность, даже если она редкая, всегда усложняет пилотаж.

— На одной фигуре, когда он выходил из облака, сорвался в левый штопор. Вывел самолёт из штопора, но тут же перешел в правый штопор. Выбрался удачно из него, но на выходе из пикирования уже не хватило высоты. Самолёт врезался в землю. Неподалеку от аэродрома. Разбился подполковник…

Женя умолк, задумчиво глядел на огонек папиросы. Наступила пауза.

— Наш командир был ведь большой мастер высшего пилотажа, — заметил я. — На ИЛе делал все фигуры, будто на истребителе! Опытный лётчик, храбрый.

— Лихая храбрость его и подвела, — притушил Женя папиросу. — А помнишь, как говорил Николай Антонович? "Нам в воздухе не нужны лихачество и безрассудная храбрость. Нам нужен трезвый расчет и храбрость разумная".

— А помнишь что ещё говорил нам гвардии подполковник Зуб? "Нам не нужна победа любой ценой. Нужна победа малыми потерями даже над численно превосходящим врагом".

Женя утвердительно кивнул.

— Как же, отлично помню, сказал он и без всякого перехода продолжил: Храбрость — храбростью, а тут в твое отсутствие так разок трухнул, что и посейчас отойти не могу.

— Ну-ка, выкладывай!

— Сводил группу на Эльтиген. Морякам на подмогу. Все нормально. Отштурмовались, идём обратно. Немцы открыли такой огонь — ни черта не видно из-за разрывов. Потрепли нас, сволочи крепенько. Но все ребята вернулись домой. Поужинали. Ну, думаю, на сегодня все. А Провоторов говорит: "Надо срочно доставить медикаменты. Моряки радировали с Эльтигена". Раз надо, значит надо. Подвесили девчата-оружейницы по мешку под плоскости. Поднялся, сделал круг. Машут они мне снизу. Осмотрелся, оказывается один мешок встал поперек. Пытаюсь сбросить его, не получается. Мешок точно прилип. Сесть тоже нельзя: мешает выпустить шасси. Долго летал над аэродромом, виражил и пикировал, пока мешок от перегрузки не оторвался… Сейчас техники придумали, как привязывать мешки, так что они больше не кувыркаются. А тогда мне пришлось хлебнуть горюшка и страха.

Женя вдруг замолчал, а потом вполголоса сказал со вздохом:

— В нашем летном деле не знаешь где найдешь, а где потеряешь…

— Жаль, что так нелепо погиб подполковник Галущенко. Сколько бы ребят он смог научить искусству пилотажа на Иле. Летал, как бог! Что ни говори, а подполковник это личность, да ещё какая! Нам всем до него далеко…

Женя раздумчиво замолчал.

— А храбрость храбрости рознь, — говорю ему, — помнишь, как у Максима Горького здорово сказано: "Безумству храбрых поем мы песню… "

Женя соглашается со мной. Подполковник Галущенко был храбрым человеком и на земле, и в воздухе.

Майор Кондратков возвращается в полк

Горе и радость соседствуют рядом. Вслед за горестной вестью меня вскорости ожидала приятная. Командиром полка назначен майор Артемий Леонтьевич Кондратков.

В полк он вернулся без особого шума, как, впрочем, любил делать все в жизни — исключительно тихо, скромно. Никаких совещаний не созывал. Обошел, оглядел полковое хозяйство и занялся очередными делами так, будто он все это время был на посту командира полка т не куда не отлучался. Такой уж выработался стиль у майора Кондраткова: решать насущные фронтовые задачи без суеты и торопливости, весомо и капитально. Правда, бывали впоследствии и у него минуты душевной слабости: покричит, покричит на провинившегося лётчика, припугнет, но так больше для вида, а наказать не накажет. В этом, очевидно, тоже сказывалась своеобразная житейская мудрость моего воспитателя, командира.

Никого не удивило его назначение командиром полка. Майора Кондраткова знали как опытного, бесстрашного лётчика с великолепной довоенной подготовкой, уважали за рассудительный характер, добрый нрав, помнили и ценили его постоянную заботу о подчиненных.

Увиделись мы с Артемием Леонтьевичем около КП в первый день его приезда, но поговорить тогда не пришлось. Его срочно вызвали к телефону. А спустя день или два сейчас уже помню точно, он вечером пришел к нам на квартиру. Жени Прохорова дома не было, я сидел за столом и строчил письмо. Увидев майора Кондраткова, вскочил, вытянулся по стойке смирно.