Чтение онлайн

— Иди к боярам, помогай заряжать, я сама тут справлюсь.

До него донесся голос девчонки, стоявшей рядом, и, взглянув на нее, у Пашки отвалилась челюсть, как ковш застывшего на песчаном карьере экскаватора. Глашка заряжала мушкет куда сноровистей и быстрее, чем это он сам делал. Ловко так, движения уверенные и тонкие ручки отнюдь не тряслись как у него. Все правильно делала, как он, пододвинув к себе лядунку и совершенно не обращая внимания на приближающихся всадников, что начали обходить яростно отстреливающийся вагенбург по большой дуге, держась от него на порядочном отдалении.

— Да не стой ты столбом, боярин, помогай своим!

То ли от просьбы, либо чуть ли не приказа девчонки, Пашка пришел в себя и удивленно посмотрел на Глашку — та передала доктору мушкет и принялась перезаряжать отставленный, совершенно не обращая внимания на воткнувшуюся в борт телеги оперенную стрелу. Он ее не узнал — алые щеки, возбужденные блестящие глазоньки, ноздри тонкого носа трепещут — пороховой дым буквально впивает в себя, и дуреет прямо на глазах. Прошипела разъяренной кошкой, при этом ухитрившись не просто погладить доктора по спине, а прижавшись к нему на секунду.

— Это они, тати московитские, батюшку и мамку зарубили! Бей их без жалости, милый, смертным боем лупи!

И столько ярости было в вопле и во взгляде, что Пашка отшатнулся и перебежал к «Сержанту», что забивал шомполом пыж в стволе. Тот посмотрел на него и весело сказал:

— Заряжай мне, я стрелять буду. Бой-девка, теперь за доктора можно не беспокоится — он при ней, и она за ним, как за каменой стеной будет. Славная парочка выйдет — друг дружку любить будут как чокнутые. Вот и ладненько — так что завидуем молча!

Пашка принялся заряжать мушкеты, а «Сержант» стрелял как заведенный, отмечая руганью удачные попадания, и скрипом зубов на промахи. А пальба шла по всему фронту, ожесточенная и быстрая. И убийственно точная на этот раз, в отличие от вчерашнего дня. Но это и понятно — палили самые лучшие стрелки, все остальные реконструкторы были у них, как говорится, на «подхвате». И это дало ощутимый результат — половины атакующих всадников как не бывало, десятка два «спешено» самой смертью.

— Что, не понравилось?! Отведали досыта «свинцовой каши»?!

«Московиты» отхлынули, и куда быстрее поскакали обратно, нахлестывая коней. Было видно, что такого отпора, да еще «огненным боем», они никак не ожидали. Но в лес не пошли, крутились у самой опушки, и пашка непонимающе посмотрел на «Сержанта». Тот ухмыльнулся, только глаза были серьезные, с темноватой дымкой безумия. Он похлопал парня по плечу, показал на стрелу, воткнувшуюся в дерюгу, и сказал, обращаясь сразу ко всем «одноклубникам», что хрипло дышали от усталости:

— Это они сикурса, то есть помощи ожидают. Плюньте и растерите — больше сотни не будет, но скорее подойдет вторая половина сотни. По здешним местам конница полками ходить не будет ради одного дьяка с телегами. Потерь среди нас вроде нет, у мужиков пару зацепило — будет доктору работа. Так что чистим мушкеты, бояре, подготовимся к следующему акту «пьесы» — он будет куда интереснее. А как зарядим, то перекурить это дело можно. Чувствую, что надолго марлезонский балет затянется…

Шотландская гвардия французских королей XV века — непременные участники последних сражений «столетней войны». На них вполне можно было положится — давние и непримиримые враги англичан, чужие галльской земле — они сохраняли преданность венценосным нанимателям.

— Это у нас растение такое произрастает, вроде ладана дымится, нечистую силу отгоняет, — Андрей Владимирович истово по православному перекрестился. И заметил, как напряженный взгляд «дьяка» перестал быть таким цепким, обмяк как бы. Хотя какой на хрен «дьяк» — боярин опытный, воин умелый — из арбалета хорошо стреляет, а вот перо с чернильницей явно не для него, куда ближе сабля острая.

— Трава эта голод притупляет, когда у нас в крепости кушать ничего не стало, уж больно схизматики обложили осадою, ее курение позволяло легче невзгоды переносить. И как то привыкли к ней, теперь трудно без нее обходится, как без чарки вина доброго. И митрополит наш благословил, сказал что вере и ратному делу не помеха, лишь бы бились хорошо со схизматиками и магометанами, что крест со Святой Софии свергли.

— Кхе-кхе, это так — выпить бы не помешало, но уж когда дойдем только — порубежье близко, тверичская землица пошла, княже. Но так они у себя считают, что их, а мы, новгородцы, иначе. И курения свои возносите как требы — зазорного ничего не вижу, тем паче сами «огненным боем» бьетесь. Невиданное зрел собственными очами, но им верю! Ты уж прости меня, княже — вы своим обычаем живете, мы своим — а еды у нас вдоволь, голодовать не будете. Хотя московский князь подвоз хлеба с низовых земель запретил. Ничего, и эту напасть одолеем.

Вот только уверенности в последних словах у новгородца не послышалось, дрогнул голос. Да оно и понятно — шесть лет тому назад «Господин Великий Новгород» после жуткого разгрома на реке Шелони склонил гордую выю перед московским князем, признал за ним верховенство, молча сглотнул требование о контрибуции, перетерпел казнь нескольких бояр, наиболее нетерпимых Москве. И попался этой весной в настороженный капкан, когда послы, причем выражающие интересы «промосковской партии», от себя сказали всего одно слово вместо другого.

Страшненькое такое слово по своим последствиям для всей новгородской «вольницы» — «государь»!

Сознательно «ошиблись», ведь нужно было произнести «господин», то есть верховный правитель. А вот «государь» означал, что теперь, с этого момента, Иван III имеет полное право казнить и миловать по своему усмотрению, и распоряжаться так, как его душеньке взбредет — Новгород сам признал, словами своих послов, де-юре, его «вотчиной». И хотя по возвращению «сотня золотых поясов» осознала, что свершилось, и попыталась дать «задний ход», указав на ошибку послов, которым велено именовать московского князя «господином», но было уже поздно.

Слово сказано, и оно услышано!

Теперь Иван Васильевич имел законное право наказать «ослушников», ибо такой отказ являлся прямой «изменой». И первым делом перекрыл подвоз хлеба, а осенью, после уборки урожая, соберет войска, и в «силе тяжкой» двинется с полками на строптивых «торговцев». И камня на камне не оставит от «града обреченного», если тот не вздумает покориться насилию.

— Не одолеете вы эту напасть, боярин, потому что сами себе погибель подготовили, — совершенно спокойно и тихо произнес профессор, с усмешкой поглядывая на посла — теперь он в этом не сомневался, лучше сбросить маски. И собеседник это понял, мгновенно преобразился — дьяк исчез, перед ним сейчас стоял надменный новгородский боярин.

— И в чем наша погибель, княже?

— В алчности и корысти сотни боярской, той, что с «золотыми поясами». И в жадности купцов «ивановских», что толикой своих богатств поделиться не желают, чтобы спасти град свой. Тягости на новгородцев возложили, смерды за половину урожая хрип гнут, податями задавленные, и потому ждут войско московское как избавление. Ведь ты сам прекрасно знаешь, как сильный гнетет слабого, сам небось землицу себе прибирал, а мужиков загибал. А теперь ждешь, что они за твою «вольность» драться будут? Ничему вас Шелонь не научила, теперь за ошибки свои шкурой ответите. Скажу сразу — всех бояр Иван выселит, даст вам вотчины на отшибе, и потеряете вы свою силу, богатство и власть — будете ему руки лизать, жизнь свою спасая. Никчемную, раз вы до сих пор не поняли, что лучше уступить часть собственным людям, что станут на вашу защиту, чем потерять все! Запомни, боярин — те, кто не хотят платить за свои ошибки — будут расплачиваться. Поделом глупцам и мука, нечего вас жалеть!