Чтение онлайн

Набралось также почти пять сотен стрелков — лучники и сотня арбалетчиков. Тверские земли лесные, зверья много, и охотников немало. Но то легкая пехота, «партизаны» будущие — засады устраивать, в полевом бою лучше не использовать. Кроме арбалетчиков — те мушкетеров прикрывать смогут. И чуть больше одной тысячи всадников набралось — восемь сотен составили полк дворянского ополчения, что на Москву пойти должен.

Ударную силу составили две сотни великокняжеской дружины, походившей на рыцарскую конницу, способную действовать таранным ударом. И полсотни отборных конных стрельцов, каждый из которых получил по паре пистолетов, но многие и на ствол больше, причем укороченный мушкетный. И полдесятка маленьких кулеврин, с новыми лафетами, из боекомплекта к этим одно фунтовым пушечкам только цельные ядра и картечь. Но зато расчеты натасканные, благо пороховые заряды небольшие, изрядная экономия.

— Но биться станем — не в гости придем!

Тверь много лет соперничала с Москвой, и небезуспешно порой…

— Вольности отстоим, или погибнем!

Ксения раскраснелась — молодая женщина с земляного вала «Окольного города» внимательно рассматривала обложившее Новгород огромное московское войско, подошедшее почти вплотную к Торговой стороне. Оно впечатляло — тысяч пятнадцать поместной конницы — неимоверное число, превосходящее подготовленную новгородскую рать в полтора раза. Вот только одна проблема — по Волхову шли льдины, но река отнюдь не замерзла, хотя везде лежал снег белым покрывалом, влажноватом и рыхлом.

Вторая рать должна была подойти с запада. Она была значительно меньше по числу всадников, но все равно москвичей было вдвое больше того числа, что разгромило новгородцев у Шелони, тысяч семь-восемь. К тому же воеводы Ивана III надеялись на подход шеститысячного псковского воинства, которое должно было значительно усилить обходящий корпус. Только вот незадача, и о том московиты еще не знали — псковский тысяцкий не двинет ополчение, и отговорка у него имеется — ливонцы подошли к Изборску, и вроде как нацелились его штурмовать. Все это не больше, чем демонстрация, действия для «отвода глаз» москвичей — но ведь действенной оказалась сия провокация. Потому псковичи решили не лезть с головой в «Иванов хомут», догадавшись, что потом рано или поздно наступит и их очередь.

Но и открытой помощи «старшему братцу» не оказали — но тут житейская практичность свою немалую роль сыграла. Мало ли как дела в войне пойдут, а вдруг строптивые новгородцы вдругорядь разбиты будут. Ведь тогда Иван злость и на Пскове выместит, огню и мечу предаст новых «изменников» — любит Москва обвинениями бросаться в сторону тех, кто свой взгляд на вещи имеет. И не желает «добровольно» переходить под ее руку, превращаясь в «государевых холопов», падающих ниц по татарскому обычаю перед своим властелином и повелителем.

Ну а тот, понятное дело, карает и милует токмо по своей державной воле, как его левая пятка похочет!

Два крыла карательной армии — вещи следует называть без дипломатических уверток — обходили Ильмень с востока и запада. Вот только разорять нечего — все было сожжено до их прихода, и лишь черный дым поднимался в небо. Безлюдная дымящаяся пустошь!

Население неукрепленных деревенек и городков бежало в Новгород или уходило знакомыми потаенными тропами в леса и болота. Мужики сколачивали ушкуйничьи ватаги — привычное дело — и брались за луки и топоры. Тем более для этого к ним заранее отправляли для поддержки «служилых людей» и лучников — расчет ставился на партизанскую войну, разорить вражеские коммуникации, и нанести ущерб московитам.

Жалко дома и постройки, но иного выхода не оставалось — у московитов не должно быть пристанища в этом огромном краю, где деревеньки редки. А руки у мужиков есть, топоры тоже, леса кругом много — за одно лето отстроятся и даже лучше прежнего, ведь потерявшие дома получат освобождение от всяческих податей на десять лет. Так что жгли смерды без всякой жалости, и сражаться будут яростно, до последнего отстаивая дарованные им на Новгородском вече «вольности».

Доперло все же до бояр, «золотых поясов», что после поголовного истребления сторонников Москвы и конфискации всего их имущества и пожитков, пути к примирению уже нет — только война до победного конца одной или другой стороны. О поражении думать не хотелось — она означало только одно — потерять все движимое и недвижимое имущество, вкупе с собственными головами. Так что драться насмерть, используя все возможности — и первым делом огромный людской ресурс.

И со скрежетом зубовным пошли новгородские бояре на серьезные уступки, отдавая многое из того, что за два столетия «отжали» у «черного люда» в свою пользу. Снизили подати вдвое, а некоторые налоги вообще отменили. Пришлось вернуть и землицу, что «сильные» отбирали у «слабых». И не сказать что по «доброй воле» — просто страшно стало, ужаснула участь сторонников «московской партии», с которыми поступили по давней вечевой традиции — «каменьями побиваху, и с моста в речку метаху».

Партию «республиканцев», что горячо ратовала за широкие уступки рядовым новгородцам, возглавила сама Марфа-посадница, сама себе «наступившая на горло» — именно клан Борецких первым пошел на «попятную». И не просто так — расчетливость свое взяла, житейский прагматизм.

И «планов громадье»…

— Ну да, ну да, как же, припоминая — «libertad omuerte», — негромко произнес «Сотник». И, взглянув на жену, уточнил:

— Это с гишпанского языка, кастильского наречия то есть — «свобода или смерть». Отстоим вольности, куда деваться, теперь они не только для бояр и купцов, но и многих, да и «черному люду» достались. И заметь, Ксюша — именно смерды сейчас прихода московитов больше всего не желают, а ведь по лету многие злорадствовали, готовы были переметнуться к Ивану. А без поддержки жителей никак не обойтись — головы бы на плахе сложили. Но теперь иное будет, раз «всей землей» поднялись!

— Умен ты, княже, потому советы твои мы и слушаем, — отозвалась жена, прижавшись к нему мимолетно, но тут же отпрянув — нельзя при людях чувства показывать. Никакой шумной свадьбы, похожей на прошлое не случилось — посадница теперь верила в приметы. Тихо обвенчались, без широкой огласки и шумного пиршества — время военное. С «новым» вече диалог удалось наладить — оно стало совсем другим, крикунов и «гулящих людишек» и прочих горлопанов, кричащих в угоду боярских партий из него выбросили безжалостно. Получился нормальный парламент, явно опережающий свое время — в нем заседали выборные — улицные и кончанские, представители ремесленников и торговцев. Добавили к ним «выборных» от городков всех пятин — теперь вся земля новгородская была на вече представлена. И решения не горлом принимали, а подсчетом «голосов», крикуны никакой роли не играли — их просто вышибали прочь, стоило кому-то заорать. Выводили, заломив руки, ратники «Владычного полка».

Решения вече подлежали выполнению, а вот законы утверждению «Советом», куда вошли бояре и именитые «гости», то есть купцы, вместе с духовенством, и оба служилых князя, присягнувших «Господину Великому Новгороду». Сам свой интерес соблюдал, Борецкие «крышевали» — так что если московитские войска удастся отбросить, то удел ему выделят из Водской пятины, Ижорской земли. Тут главное не оплошать, не прогадать — вся надежда на супругу, что прекрасно знает «расклады». Но удел дадут приграничный — или против ливонцев, либо супротив свеев — дело служилого князя оберегать ратной силой пределы новгородские. Но выбор уже определен — или Ям, либо Корела, иного варианта просто нет, одно из двух.

Но мысли о будущем нужно выбросить из головы, которую легко сложить в бою и очень скоро. Сейчас нужно воевать, благо случай уникальный представился — нанести поражение обходной части московского войска, что к Шелони выходила. И хоть прошлый раз на этой реке новгородцы потерпели кошмарное поражение, сейчас у Сольцов стояло лагерем войско, способное взять реванш. В основном инфантерия — семь с половиной тысяч копейщиков или пикинеров, шесть сотен стрельцов с мушкетами, двести арбалетчиков и лучников, что должны были быть «застрельщиками» и охранением. Особые надежды возлагались на «пушечный наряд» из полудюжины четверть пудовых единорогов с умелыми расчетами. Порох закупили, где только удалось, даже у Ганзы, на учебные стрельбы не лимитировали.