Чтение онлайн

– Дай сюда фонарь, - сказал Андрей.

Он отобрал у Изи фонарь, наладил горелку и приказал:

– Пошли.

Он толкнул дверь в комнату полковника. Окна здесь были плотно закрыты, стекла целы, и поэтому смрада совсем не чувствовалось. Пахло табаком и одеколоном. Полковником.

Все было аккуратно прибрано, два упакованных чемодана отсвечивали добротной кожей, походная раскладная койка застелена была без единой морщинки, в головах на гвозде висела портупея с кобурой и фуражка с громадным козырьком. На громоздком комоде в углу стоял на войлочном кружке газовый фонарь, рядом - коробок спичек, стопка книг, футляр с биноклем...

Андрей поставил свой фонарь на стол и еще раз огляделся. Поднос с флягой и перевернутыми стаканчиками оказался на полке пустого стеллажа.

– Подай, - сказал он Немому.

Немой кинулся, схватил и поставил поднос на стол, рядом с фонарем. Андрей разлил коньяк по стаканчикам. Стаканчиков было всего два, и для себя он наполнил колпачок фляжки.

– Берите, - сказал он.
– За жизнь.

Изя одобрительно посмотрел на него, взял стаканчик, понюхал с видом знатока.

– Это вещь!
– сказал он.
– За жизнь, значит?.. Да разве это жизнь? Он хихикнул, чокнулся с Немым и выпил. Глаза его увлажнились. Хорошо-о...
– слегка осипшим голосом проговорил он.

Немой тоже выпил - как воду, без всякого интереса. А Андрей все еще стоял с полным колпачком и пить не торопился. Что-то ему еще хотелось сказать, он и сам не знал толком - что. Какой-то очередной большой этап заканчивался и начинался новый. И хотя ничего хорошего от завтрашнего дня ожидать не приходилось, завтрашний день все-таки был реальностью особенно ощутимой потому, что это будет, может быть, один из очень и очень немногих оставшихся дней. Это было совсем незнакомое Андрею и очень острое ощущение.

Но он так и не придумал, что еще сказать, - только повторил: "За жизнь" - и выпил.

Потом он зажег газовый фонарь полковника и вручил его Изе, пообещав:

– Если и этот раскокаешь, борода безрукая, надаю по шее...

Изя, оскорбленно ворча, удалился, а Андрей все медлил уходить, рассеянно оглядывая комнату. Следовало бы, конечно, пошарить здесь наверняка у Дагана хранилась для полковника какая-нибудь заначка, - но шарить именно здесь почему-то казалось... стыдным, что ли?

– Не стесняйтесь, Андрей, не стесняйтесь, - услыхал он вдруг знакомый голос.
– Мертвым ничего не нужно.

Немой сидел на краю стола, болтая ногой, и это уже был не Немой, точнее - не совсем Немой. Он по-прежнему был в одних штанах и с тесаком на широком поясе, но кожа его стала теперь сухой и матовой, лицо округлилось, на щеках проступил здоровый персиковый румянец. Это был Наставник собственной персоной, - и Андрей впервые при виде него не ощутил ни радости, ни надежды, ни подъема. Он ощутил досаду и неловкость.

– Опять вы...
– проворчал он, поворачиваясь к Наставнику спиной. Давненько не видались...

Он подошел к окну и, прижавшись лбом к теплому стеклу, стал смотреть во тьму, слабо озаряемую огоньками догорающей волокуши.

– А мы тут, как видите, помирать собрались...

– Зачем же помирать?
– бодро произнес Наставник.
– Надо жить! Умереть, знаете ли, никогда не поздно и всегда рано, не так ли?

– А если мы не найдем воды?

– Вы ее найдете. Всегда находили и теперь найдете.

– Хорошо. Найдем. Жить около нее всю жизнь? Зачем же тогда жить?

– А зачем вообще жить?

– Вот и я все думаю: а зачем жить? Глупую я прожил жизнь, Наставник. Дурацкую какую-то... Болтался все время как дерьмо в проруби - ни вверх, ни вниз. Сначала за идеи какие-то сражался, потом - за дефицитные ковры, а потом совсем уже ополоумел... людей вот погубил...

– Ну-ну-ну, это несерьезно, - сказал Наставник.
– Люди всегда гибнут. При чем же тут вы?.. Вы начинаете новый этап, Андрей, и на мой взгляд решающий этап. В известном смысле даже хорошо, что все получилось именно так. Рано или поздно все это с неизбежностью должно было произойти. Ведь экспедиция была обречена. Но вы могли бы погибнуть, так и не перейдя этого важного рубежа...

– Что же это за рубеж, интересно?
– произнес Андрей, усмехаясь. Он повернулся к Наставнику лицом.
– Идеи уже были - всякая там возня вокруг общественного блага и прочая муть для молокососов... Карьеру я уже делал, хватит, спасибо, посидел в начальниках... Так что же еще может со мной случиться?

– Понимание!
– сказал Наставник, чуть повысив голос.

– Что - понимание? Понимание чего?

– Понимание, - повторил Наставник.
– Вот чего у вас еще никогда не было - понимания!

– Понимания этого вашего у меня теперь вот сколько!
– Андрей постукал себя ребром ладони по кадыку.
– Все на свете я теперь понимаю. Тридцать лет до этого понимания доходил и вот теперь дошел. Никому я не нужен, и никто никому не нужен. Есть я, нет меня, сражаюсь я, лежу на диване никакой разницы. Ничего нельзя изменить, ничего нельзя исправить. Можно только устроиться - лучше или хуже. Все идет само по себе, а я здесь ни при чем. Вот оно - ваше понимание, и больше понимать мне нечего... Вы мне лучше скажите, что я с этим пониманием должен делать? На зиму его засолить или сейчас кушать?..

Наставник кивал.

– Именно, - сказал он.
– Это и есть последний рубеж: что делать с пониманием? Как с ним жить? Жить-то ведь все равно надо!

– Жить надо, когда понимания нет!
– с тихой яростью сказал Андрей. А с пониманием надо умирать! И если бы я не был таким трусом... если бы не вопила так во мне проклятая протоплазма, я бы знал, что делать. Я бы веревку выбрал - покрепче...

Он замолчал.

Наставник взял флягу, осторожно наполнил один стаканчик, другой и задумчиво завинтил колпачок.

– Ну, начнем с того, что вы не трус, - сказал он.
– И веревкой вы не воспользовались вовсе не потому, что вам страшно... Где-то в подсознании, и не так уж глубоко, уверяю вас, сидит в вас надежда - более того, уверенность, - что можно жить и с пониманием тоже. И неплохо жить. Интересно.
– Он ногтем стал двигать к Андрею по столу один из стаканчиков.
– Вспомните-ка, как отец заставлял вас прочесть "Войну миров", как вы не хотели, как вы злились, как вы засовывали проклятую книжку под диван, чтобы вернуться к иллюстрированному "Барону Мюнхгаузену"... Вам было скучно от Уэллса, вам было от него тошно, вы не знали на кой ляд он вам сдался, вы хотели без него... А потом вы прочли эту книжку двенадцать раз, выучили наизусть, рисовали к ней иллюстрации и пытались даже писать продолжение...