Чтение онлайн

— Они не знали, кто ты? — перебиваю я не очень вежливо, но этот вопрос не дает мне покоя. Скребется и мучает с того момента, как Бун рассказал о своем спасении на болотах. А теперь он качает головой и снова отводит глаза, хмурится, словно вспоминать об этом ему неприятно.

— Сначала не знали, — говорит он. — Никто не знал, кроме Доны. А я скрывался. Начала курить табак, чтобы отбить навий запах. Уходил в лес, когда накатывала тоска. А она накатывала — словно огненной волной обдавало. Я чуял запах крови: от хлеба, от молока, от волос собственной жены. Смотрел на людей — а видел мертвецов, и у каждого в горле зияла рана. Тогда я запирался в мастерской, брал крестовую отвертку и втыкал ее в ногу. Сюда, — Бун слегка приподнимается и указывает на бедро. — Это отрезвляло. Или уходил в тайгу с одним ножом и охотился на волков и кабанов. И этим утолял свою жажду. Но уже тогда понимал — так долго продолжаться не может.

"Не может", — эхом повторяю про себя.

И эти слова пульсируют в голове, словно внутренние нарывы. Пододвигаю к себе стакан и наполняю его до краев. Одолеваю в два глотка, но даже не морщусь. Только горло опаляет огнем, и комната плывет передо мной, наполненная водой и туманом. Расплывается и фигура Буна, а я не могу понять — как он прожил все это время среди людей? Как он сумел вытравить из своего сердца кровавую науку Улья? Да и удалось ли вытравить ее вообще? И я смотрю на его руки — изуродованные обрубки, похожие на птичьи лапы. И Бун понимает меня без слов. Поднимает правую руку и до меня доносится его спокойный голос:

— Это я сделал после первого приступа. Вообще, Дона научилась распознавать, когда мне становилось нехорошо. Она запирала меня в дальнюю комнату избы или в мастерскую, и убирала все острые предметы, чтобы я не мог поранить себя. Зато оставляла мне бутылку водки, чтобы хоть немного притупить психоз. Это время надо было просто пережить. И видит Бог, я пытался, — Бун крестится, но я не знаю, действительно ли он верит в Бога или только копирует привычки людей. — Некстати пришел староста. Искал меня: у него приболела жена и требовалась моя помощь. Но какой из меня помощник? "Пьет, что ли?" — помню, спросил Захар. А Дона не знала, что ответить, и испуганно просила не ходить в мастерскую, потому что я болен и пьян. "То-то я гляжу, что ты с ним какая-то дерганая стала, — сказал тогда староста. — Ничего, Авдотья! Поможем всем миром! — и зашел со словами: — Долго ты еще будешь бабу обижать? Ведь хороший мужик, а ведешь себя, как нелюдь!" Держу пари, он и не предполагал, насколько близко оказался к истине, — Бун морщится, трет пальцем переносицу, вздыхает.

— Ты его ранил? — спрашиваю я. И вспоминаю Захара — крепкого и кряжистого мужика, такого с одного щелчка не свалишь.

— Себя я ранил, — отвечает Бун. — Дрались мы. И думал — убью. Но если бы убил — не простил бы. Поэтому сначала я сломал себе палец, а потом отхватил его садовыми ножницами.

К горлу подкатывает тошнота. Я стискиваю зубы, пытаясь справиться с новым приступом слабости, но Бун замечает мою реакцию, и буркает под нос:

— Когда внутренние демоны раздирают тебя на куски, какая разница, чью кровь ты им дашь. Свою или чужую. Зато Захару удалось связать меня. И он держал меня так, пока психоз не прекратился. А Дона все это время плакала и упрашивала пощадить меня. Ведь я ей — муж, а девочкам — отец. Вот Захар и пощадил. И это стало нашей общей тайной. Правда, покрывал он меня недолго. На свете много доброхотов, желающих испортить чужую жизнь. А слухи — такая штука, они распространяются, как зараза. И поползли шепотки за спиной, пересуды на кухнях, подозрения и слежка. Пока однажды люди не взяли ружья и вилы и не пошли на мой дом приступом.

Некоторое время мы молчим. Не смотрим друг на друга. Я вспоминаю атаку на Улей и васпу, чью лицо превратили в кровавое месиво. Вспоминаю визгливый хохот охотника за головами и его страшные слова: "Правильно, паскуда! Людей бойся!". А он чем думал Бун? Вспоминал первую любовь и первое убийство? Или видел в окне, истекающим сейчас потоками ливня, отсветы огня от факелов и силуэты разъяренных людей?

— Меня спас Захар, — наконец, снова говорит Бун. — Когда я стоял на крыльце и видел ненависть в глазах тех, кого еще недавно лечил. Когда Дона испуганно прятала девочек в подполье, когда моя судьба перевернулась с ног на голову. Словно я сам был человек. А люди превратились в монстров. И они угрожали моей семье, а я думал, скольких могу уложить прежде, чем убьют меня. О, они знали, как расправиться с монстром! У многих мужиков я заметил топоры. Тогда Захар вышел вперед и начал говорить. "Посмотрите на себя, — говорил он. — Вы называете его нелюдем. Но чем вы лучше? Бун живет в нашей деревне больше года. И за это время никого не обидел, никого не оскорбил, и уж тем более никого не убил. Вы хотите сжечь его дом — а ведь он выстроен его руками. Сироты Евдокии подняты им и приняты, как родные. Тебя, Ефим, он лечил от горячки. Тебя, Анна, от воспаления легких. Ты, Серафима, доверяла своих детей, пока отправлялась на заработки, и он заботился о них не хуже, чем о собственных падчерицах. Каждый из вас, стоящих тут, обязан ему. Каждый из вас называл его другом. За что теперь называете чудовищем?" Тогда другие начали кричать, что я мертвяк, что я нечисть, что я достоин смерти, что я обязательно кого-нибудь зарежу, и прежде всего — свою же семью. Тогда я не выдержал и закричал, что никогда, никогда, даже если Королева сама придет в деревню и прикажет мне — то и тогда не убью свою Дону, и свою Василину, и Анфису, и младшую Вареньку. А Захар начал убеждать снова. И говорил, и просил, и обращался к каждому.

— И они поверили?

— Поверили, — медленно кивает Бун. — Не сразу. Был совет. И были споры. И был испытательный срок. Захар ездил в Нордар и привез мне лекарства — не знаю, как они назывались, но Захар говорил, что эти препараты выдаются только по рецепту и он с большим трудом достал их через десятые руки. В клинике, где лечат буйных помешанных. И я принимал их. И делал отвары. И так же, как раньше, уходил в лес, когда тьма и тоска становились совсем невыносимыми. Захар иногда уходил со мной и следил, чтобы я не натворил глупостей. А потом и остальные стали поддерживать меня, ведь я продолжал их лечить и не делал ничего предосудительного. И знаешь, — Бун глубоко вздыхает, — оказалось, что и монстры могут ужиться с людьми. Если у тебя есть поддержка. И друзья. И любящие тебя люди. Тогда можно бороться со своей внутренней тьмой. И победить ее.

Я хмурюсь. Нервно тереблю рукоять стека. Последние слова Буна напоминают те, что в бреду обычно повторял Торий.

— И ты больше не убивал? — произношу я и гляжу пытливо, исподлобья.

— Никогда! — отвечает Бун. — Вот уже девять лет как.

Разливает по стаканам остатки, толкает мне и произносит с жаром:

— За новую жизнь!

Мы чокаемся и пьем, хотя я не понимаю толком, какую жизнь он имеет в виду. Явно не мою, полную дождя, и голода, и вечных скитаний. И я говорю это вслух:

— После смерти Королевы у васпов нет жизни и нет будущего.

Бун мотает головой.

— Будущее есть у всех, — возражает он. — А Королева… Что ж, она оставила на память это, — он поднимает левую трехпалую руку. — Когда она погибла, я понял: сколько бы лет ни прошло, как бы я ни старался выглядеть человеком, я никогда не стану им снова. Я — васпа. Преторианец мертвой Королевы.

— Ты резал себя снова?

— Да, — просто отвечает Бун. — Это был мой второй и самый сильный припадок. Но я смог пережить и его. А теперь мне стало много спокойнее. А рука… что рука? — он пожимает плечами. — Я все еще могу держать пилу и молоток. Знаешь, — Бун наклоняется через стол и заглядывает мне в лицо, — тогда, в Улье, я не успел сказать тебе самого важного. Пусть это будет мой последний и главный урок, который я вынес за девять лет — лучших девять лет своей жизни: счастье, как и горе, тоже имеет свою цену. Чтобы что-то приобрести — надо что-то потерять. Оторвать от себя с кровью, с болью, со слезами. Пусть у меня будет семь пальцев и любящие люди вокруг, чем десять — и черная пустота в сердце.

17 апреля (пятница)

Бун немного кривил душой: черная пустота навсегда с нами. Открытая рана, которая никогда не зарастет, и которая постоянно будет болеть. Но васпы умеют контролировать боль — это умение проникло в кровь вместе с ядом Королевы.

Иногда она снится мне. Королева….

Мое божество. Моя любовь. Моя болезнь.

Чем привлек ее я, недоучка-сержант, убивший своего наставника? Я был не более жесток, чем другие. Я был менее надежен, чем многие. Но я был упрям и безрассуден. А еще помечен экспериментом. Королева выбрала меня потому, что почуяла зверя, в которого мне предстояло превратиться в одной из лабораторий Дербенда. Но это случилось много позже, а тогда…

Я шел к Ней впервые: в новенькой преторианской форме, в скрипучих сапогах, и при каждом шаге стек бил меня по бедру, а я еще не знал толком, как им пользоваться: мое обучение должно было начаться гораздо позже. Но уже ощущал власть, которой наделила меня Она. И гордость оттого, что мне дозволили прикоснуться к тайне — прекрасной и темной, вокруг которой вращался наш мир.

Под куполом душно. Туман стелется по низу, обтекает голенища сапог. Он тяжелый и густой, как вода, и белый, как молоко. И мне хочется зачерпнуть его ладонью — должно быть, на ощупь он будет шелковистым и скользким. Но рядом идет преторианец Рихт, с которым мы всегда были на ножах и который больше всех противился принятию в преторию "молокососа, выкормыша Харта". И я не мог взять в толк, зачем меня сопровождать на первую аудиенцию к Королеве. Но теперь понимаю — зачем.

Сначала радость сменяется беспокойством: по коже пробегает первый холодок и появляется ощущение преследования. Потом приходит чувство головокружения и удушья. Под подошвами что-то лопается с сухим хрустом, а я не могу рассмотреть ничего ниже своих колен — туман скрадывает все очертания. Я неосознанно хватаю Рихта за рукав и не боюсь оказаться высмеянным. Но он и не смеется.

— Ну-ну, — хрипло говорит Рихт. — Почти пришли.

Ему тоже не по себе. Его гладко выбритый затылок блестит от пота, но Рихт не пробует вытереться: страх уже пустил в нем корни и разрывает изнутри. Мы оба замедляем шаг, и туман густеет. Сырые щупальца проникают под одежду, льнут к коже, забивают дыхательные пути. Словно я тону не в тумане, а в жирной грязи, но ощущаю не прелую вонь болота, а сладкий, дурманящий аромат, и понимаю — так пахнет смерть.