Чтение онлайн

— С ним все в порядке? Он… жив?

Майра закатывает глаза, отвечает:

— Жив, насколько это значение применимо к васпе.

— Во сколько он ушел, вы помните? — задает вопрос лейтенант.

— Я ушел раньше, — отвечаю. — Это было в девять двадцать пять. Расс остался на концерте.

— Вы точно запомнили время?

— Я всегда и все запоминаю точно.

Полицейские переглядываются снова.

— Что ж, — говорит Вальц и поднимается. — Благодарю за сотрудничество. Других вопросов пока не имею.

Майра поднимается следом. Она не удостаивает меня и взглядом и решительно идет к двери, словно хочет поскорее покинуть логово зверя.

— Вы так и не пояснили цель своего прихода! — говорю им вслед. — Почему вас интересует Расс? Где он?

Вальц притормаживает у порога, оглядывается через плечо и отвечает терпеливо, будто делает мне одолжение:

— Расс Вэйлин находится в следственном изоляторе. Он арестован по подозрению в убийстве.

И когда я врастаю в пол, чувствуя, как доски подо мной расходятся и превращаются в густой, засасывающий меня кисель, ухмыляется и заканчивает:

— Поэтому настоятельно рекомендуем вам явиться завтра в девять утра в участок для дачи показаний. А пока — хорошего вечера.

Он хлопает дверью. Мигает и перегорает лампочка, погружая мой мир в первозданную тьму.

Зверь обретает свободу. Зверь убивает. Зверя возвращают в клетку.

И глупо надеяться на избавление.

23 апреля (четверг)

Клетка — это не всегда плохо. По крайней мере, для зверя, подобного мне.

Год, проведенный в реабилитационном центре, оказался на редкость спокойным и светлым. Он полнился надеждами, запахами медикаментов и свежего белья, перестуком каблучков по чистому паркету, смехом и пустыми разговорами, не запрещенными новым Уставом. И персонал был дружелюбен и открыт. Даже когда я приходил к дежурному санитару и говорил, что меня накрывает — никто не уточнял, что я имею в виду, и не задавал вопросов, не смотрел с осуждением, не шарахался от страха. Они делали свое дело слаженно и дружно — рой трудолюбивых пчел, несущих жизнь. С ними было легко и не страшно. Я думал, так будет всегда.

До момента, пока не прибыл в аэропорт Дербенда.

Меня встречал Торий, но это не помешало патрульным долго и придирчиво изучать документы, проверять желтый штамп в паспорте и задавать вопросы вроде: давно ли меня выпустили из центра? Подлинная ли подпись в медицинской выписке? Есть ли временная регистрация? И цыкали на Тория, когда он пытался отвечать за меня.

Теперь инспектор полиции Майра Каранка так же придирчиво листает медицинскую карту, а мне приходится только радоваться, что доктор с непроизносимым именем вовремя в ней расписался и скрыл факт моего срыва.

— Могу я увидеть Расса?

Майра отрывается от карты. Ее брови страдальчески заломлены, губы поджаты. Она смотрит на меня взглядом, каким, должно быть, смотрят на таракана, который выполз на чистую, накрытую к обеду скатерть. А я смотрю на ее остроносое лицо, усеянное веснушками, как пыльцой.

— Сначала вы ответите на некоторые вопросы, — говорит инспектор.

— Разве я не ответил на них вчера?

От того, что таракан открывает рот и осмеливается заговорить, он симпатичнее не становится. Майра морщится и возвращает карту, а следом за ней выкладывает фотографию. Я слежу за ее пальцами с аккуратными, коротко остриженными ногтями. Под распахнутым форменным пиджаком различаю натянутые ремни кобуры. От мысли, что инспектор умело владеет не только пилочкой для ногтей, по хребту прокатывает приятный холодок.

Женщина и оружие. Две вещи, которые всегда будут вызывать у меня возбуждение вне зависимости от того, на каких препаратах я сижу, и сколько желтых штампов стоит в моей карте.

Отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на фотографии.

Мужчина лет сорока. Широко посаженные глаза. Крупный нос с горбинкой.

— Мы не знакомы.

Майра едко усмехается.

— С чего вы взяли, что меня интересует ваше знакомство с этим господином?

— Разве не это всегда интересует полицию? — ответно спрашиваю я (лучший способ выбесить оппонента — это отвечать вопросом на вопрос). На мое удивление, Майра не спорит.

— Вы правы. Я действительно хотела спросить, знаете ли вы этого человека. Его зовут Борис Малевски. И его убили в ночь на двадцать первое апреля.

Она явно рассчитывает произвести на меня эффект, но прогадывает. Фамилия ни о чем мне не говорит. А смерть — не то, что вызывает замешательство у васпы.

— Возможно, вам знакомо это имя? — продолжает инспектор, и теперь походит на слепого пианиста, который наугад нажимает белые и черные клавиши, пытаясь извлечь из мертвого инструмента сколь-нибудь гармоничную мелодию. — Может, вы слышали, как Расс Вэйлин называл его?

Я качаю головой.

— Нет. Никогда.

Майра вздыхает. Ее пальцы глухо ударяют о поверхность стола, словно берут последний аккорд. И на этот раз он действительно звучит.

— Возможно, это имя упоминал еще один ваш друг, Пол Берг?

Звук имени резонирует внутри раньше, чем я успеваю понять, о ком говорит инспектор.

…четвертый Улей… сосновая иголка во рту… петля, до черноты стянувшая шею…

И вот уже шелестит перед внутренним взором тетрадь, исписанная скачущим почерком: "Борис спросил, хочу ли я семью. Я ответил: наверное…"

— Вспомнили? — Майра буравит меня взглядом, а я думаю, что некоторые люди не менее проницательны, нежели васпы. Но быстро останавливаю дребезжащие внутри струны и отвечаю вежливо:

— Простите. Никак не привыкну, что у васпов есть фамилии. Теперь понял. Вы имеете в виду преторианца Пола.

— Бывшего преторианца, — быстро поправляет Майра.

— Разумеется. Пол погиб.

— Убитый Борис Малевски работал на той же станции техобслуживания, что и Пол Берг. Вы могли быть в курсе того, чем занимается ваш друг. Как часто вы общались?

— Не так, как хотелось бы.

И говорю правду. Я сожалею, что не поговорил с Полом тогда, когда он больше всего нуждался в совете. Я сожалею, что ушел с благотворительного концерта раньше и не обеспечил Рассу достойного алиби. Я сожалею о многом… Но будет ли сожалений достаточно?

— Вы считаете, что Пола Берга убили, — говорит (не спрашивает) Майра, и на этот раз ее ядовитая стрела попадает в яблочко. Комната подергивается зыбью, словно ее заливает морской водой. Лампа отбрасывает на фотографию паутинные нити света. Снимок начинает искажаться, и мертвый Борис Малевски ухмыляется краешком рта, словно говорит: "Чуешь запах грязной тайны, парень?"