Чтение онлайн

— Мне нужны были доказательства! Аргументы!

— Поэтому прикарманили часть? — я тоже поднимаюсь и останавливаюсь напротив, уперев ладони в стол. За окном темнеет, и на лицо Хлои набегает тень. Она откидывает голову, щеки загораются румянцем, но она спрашивает холодно:

— В чем вы меня обвиняете?

— Например, в излишней самоуверенности! — рычу в ответ. — Конечно, для кого-то вроде Пола или Расса вы ангел-спаситель. Такие дураки легко ведутся на показную доброту и красивых женщин. Но Пол мертв. А Расс под стражей, — я желчно ухмыляюсь и спрашиваю: — Вы по-прежнему думаете, что несете нам благо? Как бы ни так! Ваша надежда отравляет похлеще яда Королевы!

Хлоя молчит, только кусает губы. От этого они пунцовеют, как раздавленная клюква, а я продолжаю:

— Признайтесь, все ваши рассуждения о равенстве только очередная ложь! Вы тоже носите маску, которую называете 'воспитанием' и 'тактичностью'. Но в глубине души считаете меня монстром!

Хлоя вздыхает, и до меня доносится запах теплого кофе и карамели.

— А знаете, вы правы, — говорит она. — Вот сейчас вы действительно ведете себя, как монстр. Вам лучше уйти.

Мрак наваливается, заковывает меня в невидимый панцирь. Я сутулюсь и отвечаю:

— Заставьте.

Хлоя отшатывается. Раздвоенный хвост, сотканный из теней, вздымается над ее головой. Секунду маячит под потолком, а потом с силой бьет в стену. Лицо обдает колючими брызгами. Стены плывут. Качается под ногами пол. И я в два шага пересекаю комнату и нависаю над русалкой, такой испуганной и хрупкой. Она приоткрывает рот, будто хочет позвать кого-то на помощь. Но помощь не придет. Никто не остановит ревущую волну. И я обрушиваюсь на Хлою с высоты своего безумия, накрываю ее губы своими, и слышу, как буря кричит в голове голосом сержанта Рода: 'О, я знаю, как ты хочешь ее! Ты рад бы рвать ее зубами! До крови!'

Стискиваю ее так сильно, что еще немного, и кости хрустнут, подобно сухим веткам. К сладости поцелуя примешивается кисловатый привкус страха. Это пьянит сильнее вина и насыщает лучше хлеба. Как долго я жаждал этого! Как истосковался по молодой крови! Я мог бы взять ее прямо здесь…

Но что-то щелкает в мозгу. Рубильник на 'выкл'. Рубильник на 'вкл'. И голова взрывается, как маленькое солнце.

Слепну и задыхаюсь. Уши закладывает от визга сирены. Пол уходит из-под ног, но я чудом удерживаю равновесие. Во влажной дымке расплывается лицо русалки — испуг в ее глазах сменяется гневом, потом брезгливостью. Медленно, словно неуверенно, она поднимает руку и стирает следы моего поцелуя.

А лучше бы дала пощечину.

Тогда позади меня распахиваются двери, и в проеме появляются запыхавшийся охранник.

— Все в порядке, госпожа Миллер? — допытывается он. — Сигнализация сработала.

— Да, — глухо произносит она и отворачивается к окну. — Проводите… господина Вереска. Он уже уходит.

Глубокий вдох. Глубокий выдох.

Я отступаю в тень коридора. Тьма тянется следом, дергает за рукав, словно умоляя остаться. Но я ускоряю шаг и выбиваю дверь плечом, вываливаясь в утреннюю сырость. Воздух холодный и влажный: наверное, город снова обложит дождем. И меня жестко потряхивает не то от озноба, не то от возбуждения. Дотрагиваюсь до уголка рта. Капелька слюны отдает бледно-розовым. Сок или кровь? Я с наслаждением облизываю пальцы и, улыбаясь, приваливаюсь спиной к влажной облупившейся штукатурке.

На губах еще чувствуется вкус поцелуя.

Кисло-сладкий, как клюква в сахаре.

26 апреля (воскресенье)

К Рассу меня не пускают.

— Только с письменного разрешения начальника отдела, — поясняет дежурный.

Торий назвал бы это бю-ро-кра-тизмом. Я назову предвзятостью. Повернувшись спиной, дежурный с радостью переключается на коллегу. Между ними завязывается разговор, прерываемый громким смехом и взаимными колкостями. Я значу для них не больше мухи, ползущей по стеклу.

Вертушка хлопает за моей спиной. Дежурные недовольно смотрят вслед, тогда я поднимаю большой палец: никаких проблем! Они возвращаются к своим занятиям, а я щелкаю тугим колесиком зажигалки. Пламя теплое и настоящее. Закуриваю, наблюдая, как серая лента разворачивается вверх. Сквозь дым город кажется матовым и монохромным, спрятанным за пыльной витриной. И эти дома, аккуратно порезанные на этажи, и населяющие их люди находятся по ту сторону стекла. А я — по эту. Наши миры никогда не пересекутся. Если только временный нейтралитет не перерастет в открытую конфронтацию.

Вроде вчерашней стычки с госпожой Миллер. Но жалею ли об этом? Черта с два! Дар научил: когда есть возможность — используй ее, второго шанса может не быть.

Цветочный аромат витал у моего изголовья, пока ночная тьма облизывала окна. Я падал на сырую постель, оглушенный прибоем, оплетенный водорослями теней, а на моих губах подсыхала морская соль. Эта ночь была пропитана сладостью и воспоминаниями о моей русалке. И даже сейчас, выкурив сигарету, я все равно ощущаю привкус ее поцелуя, а зверь воет и рвется с поводка. Не знаю, что удержало его вчера (моя сила воли? блокада по методу Селиверстова?), но знаю одно: люди поступили жестоко, обрезав нам инстинкт самосохранения, но оставив сексуальный. Возможно, так они полагали накапливать и контролировать агрессию. А теперь кто контролирует нас? Они кричат о свободе и равенстве, но не знают, насколько прав был офицер Пол: такие женщины, как Хлоя Миллер или цыпа на красной машине никогда не будут принадлежать монстрам. Единственный выбор: сдохнуть в одиночестве или сорваться и получить пулю в затылок.

Или повеситься на собственной портупее.

В раздражении отправляю окурок на газон. Потревоженная пчела срывается с крокуса — первая пчела в этом году. Она описывает в воздухе круги и петли: язык танца, рассказывающий, где пыльца богаче и нектар вкуснее.

— Прости, сестра, — с сожалением отвечаю ей. — Я не твоя королева.

Пчела недовольно дергает брюшком и падает в крокусы. Обиделась. Женщина.

Порой кажется, васпы понимают насекомых лучше, чем людей. У нас тоже есть врожденный шифровальный механизм. Правда, передается информация не с помощью 'языка танца', а с помощью низкочастотных сигналов. Люди не слышат насекомых, проходят мимо пчел, затаившихся в соцветиях крокуса. А мы наблюдаем и не спешим показывать жала. До тех пор, пока пытливые энтомологи не проткнут нас булавками. Тогда приходит пора бить тревогу.

Мой платяной шкаф — шкатулка с секретом, маленький кусочек Дара.

Кроме офицерской формы здесь спрятаны рисунки, сделанные для книги Виктора. Карта, по которой отслеживались движения карательных отрядов. Набросок нового Устава. А еще на верхней полке в специальном контейнере лежат ампулы препарата АТ.

Я хорошо помню дозировку: не больше пяти миллилитров, как советовал Музыкант, и не меньше двух, если верить отчетам доктора Нюгрена. Поразмыслив, вкалываю себе три. И у меня остается где-то порядка десяти минут, чтобы добраться до сквера с фонтаном.

Действие препарата начинается с легкого головокружения. Предметы теряют очертания и становятся похожи на размытые акварельные наброски. Фигуры прохожих ощетиниваются полыми усиками, по которым течет желтоватая энергия. Я чувствую чужие эмоции, насыщающие влажный воздух. Вижу, как внутри неоновых силуэтов кляксами ворочаются болезни. От обилия цветов и запахов начинает покалывать в висках, и я ладонью утираю лоб, ощущая, как скользит под пальцами вспотевшая кожа, истончившаяся, как гниющий шелк. В омерзении отдергиваю руку, с кончиков пальцев срываются легчайшие нити. Они плывут вверх, к разбухшему сливовому небу. И там сплетаются в мерцающую паутину, выбрасывают ложноножки и текут, текут над городом, оплетая улицы и кварталы.