Чтение онлайн

— Близится Час Ибиса! Согласно предсказаниям древних манускриптов, мы с вами вскоре станем свидетелями воскрешения из мертвых священной принцессы Египта, известной жрецам под именем Нефтис! Она пролежала под развалинами пирамиды десять тысяч лет, но сегодня восстанет из гроба и заговорит с нами на своем родном языке с помощью иероглифов. Дамы и господа, перед вами принцесса Нефтис!

Заиграла какая-то странная музыка, похожая на приглушенные звуки арфы, из шкафа вылетело облако дыма, и в этом дыму, одетая в белое, с золотой диадемой на лбу, со скрещенными на груди руками и загадочно устремленным перед собой взглядом появилась… Да, это был второй сюрприз за сегодняшний вечер! Передо мной стояла… Люси! Значит, она все-таки добралась до деревни! И тут… «Еще секунда, и граф Карлштайн — а он уже поднялся со своего стула — схватит ее!» — мелькнуло у меня в голове. Оставалось одно…

— Пожар! Пожар! — во весь голос закричала я и, бросившись к дверям, распахнула их настежь. — Помогите! Пожар! Пожар!

Это сработало! Мгновенно зал превратился в гудящий улей. Сидевшие в задних рядах в испуге вскочили, но сидевшие в первых рядах уже ринулись назад, так что сидевшие в середине оказались зажаты между первыми и вторыми. А я, отойдя в сторонку, подливала масла в огонь: время от времени с силой ударяла друг о друга двумя металлическими подносами и вопила во все горло. Захлопали двери, и огромный живой комок, состоявший, казалось, из одних только рук, ног и разинутых в крике ртов, устремился к выходу. Каждый надеялся первым выскочить наружу. Впрочем, уже через несколько секунд после того, как я крикнула: «Пожар!» — я заметила, что Люси открыла глаза и сперва изумленно уставилась на меня, а потом — в ужасе — на графа Карлштайна. Что делал в этот момент доктор Кадаверецци, я понятия не имею, а вот граф Карлштайн и его секретарь Снивельвурст, пытаясь преодолеть сопротивление рвущейся к выходу толпы, стремились пробраться на сцену. Я надеялась лишь — ибо видно мне было плохо, — что у Люси хватит времени и здравого смысла убежать и спрятаться. А между тем бывшие зрители носились вокруг таверны, кричали, требовали ведра с водой, одеяла, чтобы притушить огонь, топоры, чтобы срубить двери и выпустить тех, кто еще оставался внутри. Некоторые предлагали открыть окна пошире, чтобы вышел дым, другие орали, что этого ни в коем случае делать нельзя, потому что сквозняк только сильнее раздует пламя… И никто так и не понял, что никакого пожара на самом деле нет! Мне это уже совсем перестало нравиться. Было что-то пугающее в том, как веселые и живые зрители прямо на глазах превратились в ошалевшую от страха толпу. Я выскользнула на кухню — там у нас был черный ход, который вел через кладовую во двор, — и бросилась наружу, спотыкаясь о какие-то ведра и корзины и производя, должно быть, ужасно много шума. Я надеялась, правда, что Петер в подвале ничего не услышит и не вздумает высунуть оттуда свою глупую башку, желая посмотреть, что тут творится. За таверной «Веселый охотник» есть узкий проулочек, и я, выбравшись туда, успела как раз вовремя, чтобы увидеть исчезавшую в том конце проулка фигуру высокого человека в плаще и широкополой шляпе. Доктор Кадаверецци! Я со всех ног помчалась за ним вдогонку, не осмеливаясь окликнуть его по имени, потому что граф Карлштайн мог каким-то образом выбраться наружу и оказаться поблизости. Теперь-то он, конечно, просто мечтает поймать Кадаверецци! Добежав до конца проулка, выходившего на дорогу, ведущую к мосту, я осмотрелась, пытаясь перевести дыхание. Доктора нигде не было видно. Позади из таверны доносились крики и шум, причем кричали так сердито, что мне стало не по себе. Пустынные дорога и мост, засыпанные снегом, сверкали в лунном свете; внизу бежала река, поблескивая серебристыми искрами, но она явно не собиралась помогать мне. Я тщетно вглядывалась во тьму за рекой, где начинался лес и дорога, изгибаясь, шла в гору. Не движется ли там кто среди деревьев? Нет, было слишком темно, что-бы что-то разглядеть, а в лесу всегда полно темных теней… На этом берегу были видны лишь крыши деревенских домов, покрытые снегом, грязноватая дорога, желтые огни в окнах да густой белый дым от каминов, столбом уходящий в морозное небо. Все, я их потеряла!

Я медленно повернула назад к «Веселому охотнику», дрожа от пронизывавшего холодного ветра и чувствуя себя бесконечно усталой. Ах, доктор Кадаверецци! Вы только заботьтесь о ней как следует! Ведь вы единственный, кто может сейчас это сделать. И мне стало грустно: если единственным спасителем Люси от графа Карлштайна и Дикого Охотника стал какой-то бродячий фокусник, к тому же разыскиваемый полицией, то что же с ней будет, бедняжкой! Бедная, бедная маленькая Люси!

В первых строках своего рапорта сообщаю, что я, Йозеф Снитч, сержант полиции, награжденный Знаком кадетского корпуса за проявленные старание и находчивость (второй степени), и начальник полицейского участка в селении Карлштайн, приказал констеблю Альфонсу Винкельбургу ни в коем случае не принимать пищу во время дежурства. На сей раз я призвал его обратить на мои слова особое внимание, поскольку в прошлом уже имел из-за него неприятности. Однажды, например, он оказался не в состоянии достаточно быстро выхватить полицейскую дубинку, поскольку засунул ее под Устав полицейской службы, а в правой руке — кстати, это его рабочая рука! — сжимал пирог с мясом, и по такому случаю прощелыга, которого мы пытались оприходовать, взял да и сбежал подобру-поздорову. В общем, прежде чем покинуть караульное помещение, я так и заявил упомянутому констеблю: «Ты должен быть бдителен и суров! И чтоб у тебя во рту ни крошки не было, раз уж тебе поручено охранять эту кунсткамеру». Упомянутая кунсткамера находилась у нас на хранении после исчезновения ее владельца, некоего доктора Краканатси, итальянца. Упомянутый доктор Кэтчанитси исчез при весьма подозрительных обстоятельствах после ложной тревоги, поднятой в таверне «Веселый охотник» якобы по случаю пожара. И заместо доктора, арестовать которого оказалось ну никак невозможно по причине его отсутствия где бы то ни было, мы арестовали его кунсткамеру и поместили ее в полицейский участок на хранение, ожидая развития событий. Опасно, конечно, было поручать такое дело констеблю Винкельбургу, поскольку у него и голова не слишком быстро варит, и ноги-руки не слишком быстро двигаются, а кунсткамера эта оснащена всякими заморскими штучками весьма подозрительного свойства, так что ее и трогать-то рискованно. Пока мы перли ее в полицейский участок, констебль Винкельбург случайно задел какую-то скрытую пружину, и изнутри вылетел заряд чернил, чего я никак не ожидал, так что уклониться не успел. Пришлось сделать серьезное внушение стоявшим рядом зевакам и грубиянам, которые, похоже, сочли это смешным. Упомянутые чернила сделали мое лицо временно непригодным для дальнейшего эффективного исполнения мною своего долга в полном соответствии с Уставом, и я, как сказано выше, оставил констебля Винкельбурга сторожить кунсткамеру, строго предупредив, чтобы он ни в коем случае не ел на посту, и отправился в туалет полицейского участка, дабы удалить чернила, из-за которых оказался совершенно обезличен. Но прежде я снял свой шлем и поместил его в специальный держатель. (Этот держатель является моим собственным изобретением. Чертежи прилагаются. (К сожалению, в настоящий момент они пропали.) Я полагаю, что, принятый на вооружение, этот держатель на одну сотую увеличит эффективность нашей полиции. Принцип его действия прост. Помещая все недоделанные вами дела в перевернутый шлем, вы не сможете его надеть, пока все не переделаете. Довожу это до сведения начальства отнюдь не в надежде получить поощрение, но исключительно из интересов дела.) Обнаружив, что изрядное количество проклятых чернил попало мне на бакенбарды, я был вынужден пробыть в туалете довольно долго, а выйдя оттуда, увидел, что констебль Винкельбург с виноватым видом пытается скрыть за спиной некий бумажный сверток, а на подбородке у него явно видны следы недавнего употребления внутрь сырного пирога. Я сделал ему строгое внушение и, пребывая в расстроенных чувствах, не заглянул прежде в свой шлем, а решительно надел его на голову. И только тогда обнаружил, что констебль Винкельбург, услышав, видно, мои шаги, сунул недоеденный им сырный пирог в мой шлем. Искренне надеюсь, что эта преамбула должным образом объясняет то, отчего сам я выглядел во время ареста отнюдь не лучшим образом.

Теперь перехожу к последующим событиям.

Хорошо зная правы преступников, я вполне готов был предположить, что и данный преступник, то есть доктор Каламатипси, непременно попытается вернуть кунсткамеру себе, а потому приказан констеблю Винкельбургу спрятаться в каптерке и потушить там свет, чтоб была полная темнота. Сам же я спрятался в ближнем шкафу, держа наготове дубинку. Ждали мы, по всей видимости, несколько часов.

И вскоре наше напряженное ожидание было вознаграждено.

Воспользовавшись некоей весьма искусной, должно быть иностранного производства, отмычкой, упомянутый негодяй, доктор Канакадески, проник в полицейский участок прямо через парадную дверь. Как сказано выше, я ожидал, что он придет, ибо хорошо знаю нравы преступников, но вот чего я совсем не ожидал, так это того, что вместе с ним в участок заявится некая весьма юная особа женского пола. Я в точности записал их разговор. Тут мне можно полностью доверять, поскольку в полицейской академии я был награжден памятной грамотой Эрнста Стаффельбаума за особые успехи в тренировке памяти.

Ниже приводится дословная запись их разговора:

И тут я, воспользовавшись подходящим моментом, выскочил из своего укрытия, желая воспрепятствовать действиям негодяя. К несчастью, я, когда прятался, не заметил, что в шкафу присутствует пустое ведро, и попал в него своей левой ногой, в результате, выпрыгивая из шкафа, я грохнулся на пол да еще и шлем погнул. Придя в себя, я поднялся на ноги и заявил мерзавцу:

— Доктор Кракавипси, именем закона я вас арестую!

Но, к своему удивлению, я увидел, что тот, к кому я обращаюсь, вовсе не доктор Карамолести, а агент секретной службы Венеции, лишь притворяющийся упомянутым доктором. Он сердечно поздоровался со мной, называя меня по имени, и я на какое-то время утратил уверенность в том, что веду дело в полном соответствии с Уставом полицейской службы, поскольку подобные случаи там не описаны. Но тут я заметил лежащие на полу башмаки констебля Винкельбурга. Да и сам он тоже лежал на полу. Похоже, он заснул, находясь на посту! Я просто глазам своим поверить не мог! Разбудив его, я, разумеется, сделал ему строгое внушение и благодаря этой неожиданной передышке сумел быстро и четко оценить ситуацию. Воспользовавшись знаниями, полученными в полицейской академии, я сумел прийти к выводу о том, что венецианский секретный агент и доктор Каналаррести — это одно и то же лицо, и один из них просто использует обличье другого, точно на маскараде, таким образом нарушая закон. У меня не было иного выбора: мне пришлось воспользоваться той властью, которой я облечен. Я заявил упомянутому преступнику, что арестую его, и решил предостеречь его от возможных последствий — в точности, как изложено в Уставе.

Выслушав меня, он сказал буквально следующее:

— Потуши-ка фонарь, Люси.

И юная особа женского пола предательски потушила фонарь, отчего весь полицейский участок погрузился во тьму. Призывая констебля Винкельбурга на помощь, я храбро бросился вперед, схватился со злодеем врукопашную, получил несколько тяжких ударов, но после яростной борьбы сумел все же подмять его под себя и надеть на него наручники тем способом, который изложен в полицейском уставе. Затем строго приказал ему снова зажечь лампу.

Когда загорелся свет, я, к своему великому изумлению, увидел, что арестовал констебля Винкельбурга, надев на него наручники, а он одновременно надел наручники на меня, и теперь мы были неразрывно связаны вышеупомянутыми узами. А доктор Каракапести, отпустив в наш адрес несколько обидных и даже оскорбительных замечаний, собрался уже удалиться вместе со своей соучастницей, но тут дверь полицейского участка распахнулась и на пороге появилась группа подкрепления из полицейского управления Женевы под командованием инспектора Хинкельбайна. Инспектор Хинкельбайн выразил свое удивление, обнаружив, что мы с констеблем Винкельбургом оказались спутаны столь недостойным полицейских образом. Я попытался объяснить ему причины этого, но он сразу меня прервал. Так что я впервые пользуюсь возможностью несколько обелить собственное честное имя. Затем инспектор арестовал доктора Каравелупси, обвинив его в том, что он является известным мошенником Луиджи Бриллиантини. Но мне-то было ясно, что инспектор ошибается, и я уже хотел объяснить ему, что он обознался, но он снова меня прервал. Тут констебль Винкельбург обратил внимание инспектора на тот факт, что девочка во время схватки исчезла. Инспектор выразил удивление по поводу того, что двух взрослых офицеров полиции победила одна маленькая девочка, и я попытался сказать, что он неверно истолковывает данные факты, но он меня резко прервал. Затем арестованного препроводили в камеру. Нас с констеблем Винкельбургом освободили от наручников и сделали нам строгое внушение. Затем я сообщил инспектору Хинкельбайну, что он вполне может ожидать награждения орденом Золотого Банана, но он неправильно меня понял, а когда я попытался объяснить, опять резко меня прервал. Заключенный, доктор Караванипски, в настоящее время находится под стражей в полицейском участке, ожидая отправки в Женеву, дабы ответить там на обвинение в самозванстве.

Собственноручно засвидетельствовано:

Покинув замок Карлштайн, я, должна сознаться, почувствовала себя трижды огорченной и разочарованной, а ведь я подобного чувства не испытывала с тех пор, как в диких пустынях Туркестана меня окружили дикие кочевники. Но и тогда, и сейчас я сумела взять себя в руки и убедить себя в том, что истинная английская леди может и должна подняться выше любых обстоятельств, если у нее есть голова на плечах и заряженный пистолет. А у меня обе эти вещи имелись, и я, засунув пистолет поглубже в муфту, отправилась на поиски тихого местечка, где можно было бы спокойно все обдумать. Очень скоро я отыскала заброшенное кладбище в каменистой горной лощине. Место было просто замечательное! Эти скалы не только заставляли с интересом присматриваться к очевидным следам геологических сдвигов и новообразований, но и создавали ту самую мрачную атмосферу, которая так пугает людей суеверных, заставляя их объявлять подобные места логовом дьявола или утверждать, что там водятся привидения, — словом, всячески этих мест избегать. А мне именно это и было нужно. Я хотела побыть в одиночестве. Но ближе к обеду я, однако, пожалела, что тот дурак полицейский запретил мне появляться в деревне, — ведь нужно же мне было где-то ночевать. К счастью, у меня имелась весьма полезная складная тележка компании «Гермес», в которой было все необходимое для жизни, так что, придя к определенным заключениям относительно графа Карлштайна, я уверенно двинулась от старого кладбища вниз, по направлению к лесу, где, как я полагала, можно будет найти уединенную полянку и поставить палатку. К сожалению, моя служанка Элиза так и не сумела меня отыскать. Элиза — девушка весьма практичная (что уже хорошо) и добрая (что еще лучше), но, увы, очень недалекая (что просто плохо). И она, конечно же, окажется не более способна одна пойти в сумерки по пустынной дороге на кладбище — даже если там никаких привидений и нет, — чем разобраться в системе дифференциальных исчислений. Я бы даже и просить ее об этом никогда не стала. И все же мне было жаль, что ее со мной нет. Судите сами, сколь сильно я удивилась, встретив за поворотом дороги… мою Элизу собственной персоной! Девушка оживленно беседовала с каким-то молодым человеком, очевидно чьим-то слугой, лицо которого показалось мне смутно знакомым. Она была совершенно поглощена разговором, и я окликнула ее.

— Ой! Мисс Давенпорт! Слава богу, с вами все в порядке! И слава богу, что мы вас нашли! — воскликнула она.

Я заметила, что, уж скорее, это я ее нашла, и рассказала, как меня встретил граф. Элиза в ужасе всплеснула руками.

— Ах, злодей! — вскричала она. — Да если б мы знали, так никогда б не согласились искать их! Ах, чудовище! Предатель! Обманщик!..

Я никак не могла понять, о ком она говорит. Я дала ей возможность выплеснуть эмоции, а сама тем временем рассматривала молодого человека.