Чтение онлайн

Последним вводят высокого, прямого человека. Не вводят даже, нет - шагает он сам, спокойно, будто на прогулке. Священник Тихонов, отец Алексей.

Всех выстраивают напротив, передо мной...

– Коньяку!

Глебушка смотрит тоскливо, в глазах смертная тоска... Хотел я тебе налить, последним оставив, да передумал, Глеб. Не судьба, умрёшь трезвым. Я ж всегда так делаю, ты-то знаешь: кого-то одного, кого жальче, оставляю на потом, угощая коньяком напоследок. Но сегодня мне, Глебушка, жальче... Жальче...

– Тихонова ко мне, остальных в работу. Блохин, приступай!
– командую я, откинувшись в кресле. Батюшку выводят из строя и ставят рядом. Началось!

Блохин неторопливо откладывает журнал, одёргивая фартук и снимая очки. Поворачивает вентиль, и подвал наполняет шум воды - из шланга на полу начинает бить струя, уходя в слив. Вода очень нужна тут! Не выбирая, выхватывает из строя того, что больше всех боялся, забыл его фамилию... Быстро тащит к стене, забранной брёвнами - знает своё дело, стервец! И то верно, скорей перестанет трусить!

– Коньяку, отец Алексей?

– Нет.

От привычного грохота я даже не вздрагиваю. Странно, обычно, все соглашаются...

– Страшно умирать-то, Тихонов? Жить хочешь, а?
– поворачиваюсь я к нему, и мы встречаемся взглядами.
– Попроси, я тут хозяин!

Я гляжу привычно, как хищник над добычей. Мне нравятся их просьбы жить. Что уставился, контра? Последние минуты твои в моих, моих руках! Захочу - сейчас пойдёшь, нет - поживёшь ещё... Минут пять!

Что-то не так. Он смотрит, а в глазах его...

Рука моя против воли подымается к воротничку, расстёгивая пуговицу и тут же бессильно падает, будто весит с десяток пудов. Что со мной?

– Нет, не боюсь я.
– голос его слышен сквозь вату. Пытаюсь снова поднять руку, но та беспомощно падает - внезапный паралич прижимает её обратно, к столу. Гипноз? Ах, ты...

– И не ты здесь хозяин, Николай, и даже не тот, что тебя поставил.
– долетает до меня сквозь грохот следующего выстрела.

Каждое слово впечатывается в мозг, будто гвоздь под гигантским молотом. Очередной выстрел отдаётся жутким хохотом в ушах, и в хохоте этом я слышу... Нет, не может быть!!!..

Всё же, из последних сил, едва разжав губы, я выдавливаю, хрипя:

– Кто?.. Х-хозяин?

Тело скованно леденящим ужасом, и я не понимаю уже, то ли меня гипнотизирует этот колдун, то ли я от страха не могу шевельнуть ни единой конечностью! Единственный вопрос мучает остатки разума, один-единственный, и главный: 'Кто же тут хозяин?!..'

Он не отвечает, но вместо Глеба у стены я отчётливо вижу себя. Такого же голого, как и те, что уже мертвы. Трясущегося, избитого и жалкого, мечтающего о предсмертном коньяке и так его и не получившего напоследок, а передовик Блохин, отложив журнал с очками, тащит меня за шкирку за собой, улыбаясь...

А с последним выстрелом мне мерещится уже не дьявольский хохот, эхом разлетающийся по застенку, а спокойный, размеренный голос. От которого хочется бежать сломя голову, только вот сил на это, совсем уж, нет...

– И проклянут тебя навеки, Николай. И даже хозяин твой брезгливо отвернётся, поморщившись. Ибо Создатель у всего один-единственный, и ты, Николай, отлично знаешь, кто Он. Помни же это и жди теперь. Осталось недолго!

Наваждение спадает.

Гробовая тишина вокруг - даже свита застыла в изумлении. На меня спокойно смотрит священник Тихонов. И Блохин с вытянувшимся лицом глядит куда-то выше, надо мной.

– Делай своё дело, палач...
– спокойно подходит к стене отец Алексей.
– Прими меня, Господи, грешного раба твоего.

Попытавшись подняться, я беспомощно валюсь на пол - ватные ноги совсем не держат, и в себя меня приводит только острая боль в руке. Падая, локоть сильно ударяется о твёрдое, окончательно проясняя разум. Я чувствую тёплое в штанах - похоже, обоссался.

– На... Верх!
– хриплю я бережно подхватившим рукам.

И уже на лестнице, в пролёте, меня догоняет грохочущее снизу эхо.

– Па-ап, ну па-а-а-а-ап!
– теребит меня детская рука. Устав просить, голосок приказывает, наконец, серьёзно: - Пап! Очнись!!!

Тело подскакивает, едва не падая с дивана.

А? Что? Где я?!..

– Пап! Мы в школу опаздываем!
– укоризненный голосок Наташки окончательно возвращает меня в реальность.

За окном давно рассвело, напротив мерцает оставленный с вечера телек. А сверху на меня укоризненно глядят голубые глаза дочки. Причёсанной и уже одетой. Проспал!

– Сколько в-время?
– мозг выдаёт лучшее из возможного.

– Мама сильно ругалась бы - половина восьмого. Десять минут тебе, пап! Машину я завела, греется! Брелок в кармане пальто, а я на улице!
– косички шустро исчезают в дверях. Рука почему-то проверяет внизу. Сухо! Я что, идиот?!.. С чего бы?

Пока я чищу зубы, глядя на опухшую морду, мне становится по-настоящему стыдно.

Вот же, шустрая - вся в мать... Уезжая в командировку, Светка долго и нудно наказывала мне, что дочкины вещи сложены в отдельном шкафу, что борща наварено на три дня, а потом следует сварить новый - я умею, она знает.

– Жень, да что мы, маленькие?
– пытался отшутиться я.
– Её вон пацаны до дома провожают уже!

– Костиков!
– сделала та страшные глаза.
– Наташа, несмотря на одиннадцать, уже нет. А ты в свои тридцать пять... Коля, всё: я никуда не еду!!!

Конечно же, та, всхлипнув, немедленно хлопнула о пол собираемым чемоданом. Ну, а я, принося клятвенные заверения, целый вечер её успокаивал. Хотя, конечно, успокоил вряд ли.

– Зима пришёл!
– таджик Аминджон, обняв метлу, зябко пританцовывает у двери в подъезд.
– Здравствуй, дорогой! Дочка ждёт давно, опаздываешь, наверное?
– подмигивает он.

– Привет!
– сухо киваю я, пролетая мимо.

Какое ему дело, действительно, опозываю я, или, нет? Каждый должен заниматься своим делом, а не совать нос в чужие. К тому же, если они - не очень...

– А я сердце натопала, пока ждала!
– прыгнув в салон, сообщила Наташа.
– Из окна видно, наверное!

– Как это, натопала?
– глядя в замёрзшие зеркала, я почти наощупь пытаюсь выехать с переполненной парковки.

– Пап, ну ты совсем тундра... Ходила по свежему снегу и вытоптала! Ногами!