Чтение онлайн

Меня несло. Никогда прежде моя гортань не выдавала столь долгих и раскаленных спичей. Давно пора было остановиться — главную угрозу Скуну выплеснул в первых фразах, — но остановиться не мог. Больше того, меня немилосердно колотило, а в голосе прорывались визгливые нотки.

Бедный альбинос взирал на меня в панике.

— … Мои нынешние обстоятельства таковы, что даже просто заходить в чужую и враждебную мне психику требует чрезмерных усилий. Я прекращаю деликатничать — баста!.. Я буду груб, как мясник, и прям, как удар током! С такими, как вы, нельзя иначе — так вот же вам, вот!..

Когда я подлетел к его кровати и пару раз тряхнул железную спинку — так, что ему поневоле пришлось дважды подпрыгнуть, — Скун не выдержал.

— Перестаньте! — Он вскочил на ноги и топнул. — Замолчи-ите!..

Я утих, удивленный его напором и властными интонациями.

— Вы не в себе! Вот, вы-ыпейте воды, — она наполнил из графина стакан и всучил мне. — Таким я вас еще не ви-идел. Впрочем, все закономерно и естественно.

Я машинально заглотил воду. Она остудила мой градус, но легче не стало.

— Всё, что я вам тут кричал, я готов повторить спокойно. По слогам. Моё. Терпение. Кончилось! Сегодня. Взорву. Все ваши…

— Да-да, я по-онял. Сегодня вы всё взорве-ете. Только сперва выслушайте меня. — Скун вглядывался в меня очень пристально, с назойливым сочувствием, словно врач-психиатр. — Я хочу показать вам не-ечто. Только вам, и никому другому — только вы сумеете по-онять. Но показывать я должен сам. Скажите, можно ли провести сеанс, не усыпляя ме-еня? Чтобы вы были гостем, а я — радушным хозяином, пребывающим в полном со-ознании?

Он меня озадачил. Теоретически контакт без усыпления 'ведомого' был возможен. Но в профессиональной практике такое не применялось: чревато непредвиденными последствиями для психики и того и другого — и мада, и пациента. Возможно, за подобное и не уволят, но посмотрят — если кто узнает — косо. Узнают же обязательно: зря я, что ли, пригрел на груди столь законопослушную и правдивую ассистентку?.. А, ладно! Какое это имеет сейчас значение? Я готов был пообещать ему луну с неба, лишь бы он поскорее сбежать отсюда — где позволил себе истерику, и перед кем? — перед собственным 'ведомым'! Сбежать, сбежать — на улицу, на просторы руин, в одиночество, в хаос. Где не нужно вымучивать серьезную мимику и осмысленные слова.

— Хорошо, я попробую что-нибудь придумать. Думаю, получится.

Скун кивнул и пропустил меня к двери.

— Вы не пожа-алеете. Я покажу вам нечто особенное — возможно, это будет про-орывом в изучении человеческой психики.

15.

— Вы точно уверены, что поступаете безопасно — и в плане психо-физиологическом, и в том, что впоследствии нам не будет нагоняя от начальства?

Любочка задала этот вопрос в пятый раз за утро, и, в очередной раз скрипнув зубами, я в очередной раз ответил:

— Все в порядке. С шефом я договорился, а относительно моего психического здоровья можете не переживать: вряд ли его кардинально подорвет один открытый контакт.

'Было бы что подрывать', - добавил про себя. Нервы, натянутые до предела, казалось, вот-вот заискрят, как провода в грозу, и случится короткое замыкание.

Про шефа я наврал: и не думал ни о чем договариваться — не осилил бы долгое и муторное объяснение. Решил сообщить, когда будет готовый результат: победителей не судят. Впрочем, и к результату был почти равнодушен — ринувшись в рисковую авантюру, предложенную моим странным пациентом, с одной-единственной целью — отключиться, хотя бы на время, от самого себя. У меня были сильные сомнения, что Скун сумеет показать что-нибудь по-настоящему интересное, но вдруг?..

…75, 74, 73… Любопытно, каково это: пребывать внутри не спящего человека? Зайти гостем в дом, в который до этого забирался тайком, как вор, через окошко или дымоход, когда хозяин пребывал в беспамятстве…

…58, 57, 56… Очень трудно очистить сознание, зависнуть в покое. Натянутые нервы не желают расслабляться. Я не предаю тебя, Варька, Варенька… Я обязательно буду думать о тебе, и только о тебе — долго-долго, всегда, но только, пожалуйста, не сейчас… Пожалуйста, дай мне передышку…

…26, 25, 24… Открыто! Впервые я сливался с чужим внутренним миром, не сумев предварительно очистить собственный. Ну да бог с ним. Нынче ведь необычный контакт, в котором я буду не 'ведущим', а гостем…

…2, 1, 0. Вошел!

Здесь было не так, как всегда. Еще бы: ведь теперь присутствовал хозяин, который решал, что мне показывать и как. Пепельно-багровый сумрак и пустота. Живая пустота — подспудные шорохи, невнятные запахи, тени обрывочных образов…

Похоже, никто меня не собирался встречать! Я вглядывался, вслушивался, внюхивался — ничего, абсолютно ничего определенного: ни мыслей, ни эмоций, ни воспоминаний. Скун, как видно, тоже неплохо владел техникой медитации. Но к чему тогда его приглашение? Если это шутка, то неумная. Если демонстрация возможностей своей мощной воли — так он их уже показал: в виде 'заслонов'.

Время шло — ничего не происходило. Когда я твердо вознамерился разорвать контакт и уже без разговоров и уговоров приступить к обещанным жестким мерам, что-то щелкнуло и стало светло.

Геннадий Скун поприветствовал меня легким наклоном головы, поднявшись из кресла за внушительным письменным столом. Вокруг было нечто похожее на старинную библиотеку — с огромными стеллажами, уходящими ввысь и вширь насколько хватало глаз. За стеклянными дверцами, правда, были не книги, а странные конструкции, назначение которых я определить не мог, и чучела животных.

Скун выглядел иначе, чем в жизни. Видимо, его внутреннее видение себя отличалось от реального в лучшую сторону. А может, мой пациент решил пустить мне разноцветной пыли в глаза — таким вот нехитрым образом. Выше себя сантиметров на двадцать — теперь не я на него, а он на меня смотрел сверху вниз. Волосы не редкие, а густые и блестящие, под благородную серебряную седину. Глаза без линз, но отнюдь не красные, а стальные. Черты лица неуловимым образом изменены, отчего общее впечатление кардинально улучшилось. Так мы порой, глядя на себя в зеркало, растягиваем уголки губ или суживаем крылья носа, сетуя, что матушка-природа не потрудилась поработать тщательнее.

Одет Геннадий Владимирович был во фрак и белоснежную рубашку из тонкой и дорогой ткани. Единственное, что он изменил не в лучшую сторону — возраст: стал старше лет на восемь-десять. Правда, в отличие от усталости и потрепанности в реальной жизни, здесь года придавали ему налет сдержанной мудрости.

— Ну, как ощущения?

Скун разомкнул тишину, решив, что я достаточно на него налюбовался, и подошел ко мне.

— Странные.

Я отступил на шаг — он слишком приблизился, нарушив мое личное пространство. И тут же усмехнулся: о какой собственной территории может идти речь, если я весь, со всеми потрохами, нахожусь в нем?