Чтение онлайн

Тем временем старообрядческая тема вышла из категории закрытой, находящейся в компетенции чиновников по особым поручениям и секретных комитетов и утвердилась в публичном пространстве. В огромной мере этому способствовали писатели, которые с 1850-х годов обратились к социальным пластам, далеким от дворянской повседневности. Пионером здесь выступил «Московитянин». Несколько молодых авторов этого журнала начали пропагандировать в своем творчестве интерес ко всему русскому: языку, вере, быту, традициям и т.д. Одним из лидеров кружка стал А.Н. Островский. Его произведения прекрасно известны, тем более что советская критика считала его классиком «обличительной» литературы. Не касаясь содержания богатого творчества Островского, уточним лишь, какую социальную среду он изображал. Конечно, купечество, но только с одним существенным добавлением – старообрядческое. О том, что А.Н. Островский описывал будни московских купцов-раскольников, сегодня совсем забылось. В этом нет ничего удивительного: в советские годы на конфессиональную принадлежность персонажей не обращали внимания – как на незначительные детали.

Между тем самому писателю дело представлялось иначе. В своей литературной пробе – «Записках замоскворецкого жителя» (1847) – начинающий литератор сообщил, что он:

Возникает закономерный вопрос: как сам автор познакомился с купеческой староверческой средой? Как известно, семья писателя не имела к ней никакого отношения: его брат состоял на государственной службе, дойдя до министерской должности; отец служил в различных учреждениях по юридической линии; сам Александр Николаевич был мелким служащим в суде, где, как считается, и черпал материал для пьес. Тем не менее ответ кроется в его биографии, а именно в его первой женитьбе на московской мещанке Агафье Ивановне (фамилия неизвестна). Ее запомнили как простую по происхождению женщину, без образования – написать письмо для нее стоило немалого труда; зато она досконально знала быт, нравы и язык купечества, вышедшего из крестьянства. Брак с ней, что весьма примечательно, не был церковным. Отец писателя категорически не принял избранницу сына и выгнал его с ней из дома, лишив материальных средств [93] .

Агафья Ивановна оказала огромное влияние на творчество мужа, который охотно прислушивался к ее мнению [94] . Следствием этого стало колоритное изображение различных сюжетов из жизни купцов-раскольников. Имя первопроходца в новом мире быстро стало популярным в литературных кругах Москвы и Петербурга. Все понимали, о ком пишет молодой автор, хотя в пьесах об этом, что называется, в «лоб» не говорится. Так, в известной пьесе «Свои люди – сочтемся» действующие лица – раскольники. О главных героях купце Самсоне Силыче Большове и его жене Аграфене Кондратьевне как бы мимоходом сказано, что он голицами торговал на Балчуге:

Они ищут для своей дочери жениха: чтобы был купец, лошадей хороших держал, да и лоб крестил по-старинному [95] . То же и в других пьесах раннего периода: разговоры персонажей вертятся вокруг Рогожского, Преображенки, Лефортова, ношения бороды как некого отличительного признака явно не только бытового характера [96] . А в наиболее известном произведении этого периода – пьесе «Гроза» (1859) – имеется примечание автора:

это конкретное указание на то, что участники действия придерживаются старой веры. Обращение А.Н. Островского к новому для тех лет материалу – о старообрядческом купечестве – не было, конечно, данью моде. Писатель искал хорошее в выходцах из народа. Этим же продиктован и его интерес к Кузьме Минину, любимому историческому герою Островского, к изучению летописей и источников. Основной мотив пьесы «Козьма Захарьич Минин, Сухорук» таков: освобождение от великой разрухи является делом народа, сплотившегося вокруг Минина. В этом контексте интерес к духовным основам русского народа кажется весьма органичным. Заметим, что Агафья Ивановна скончалась в 1867 году и А.Н. Островский, будучи уже известным драматургом, вступает уже в церковный брак с молодой актрисой М.В. Бахметьевой, взявшей под строгий контроль труды и дни писателя. Интерес к старообрядческой среде у него постепенно угасает. Так, в пьесе «На всякого мудреца довольно простоты», написанной в 1868 году, уже содержится прямая ссылка на то, что действие разворачивается в сугубо православной среде господствующей церкви [98] .

Над староверческой тематикой, но в этнографическом ключе, работал и другой литератор – С.В. Максимов (1838— 1901). Будучи сыном мелкопоместного дворянина Костромской губернии, он с детства познакомился с окружавшей его крестьянской средой. Учась в Московском университете, будущий писатель сближается с редакцией «Московитянина», а точнее – с молодым кружком во главе с А.Н. Островским. Именно здесь любовь ко всему народному получила у него творческое развитие. С.В. Максимов начинает публиковаться, помещая в журнале небольшие, но яркие рассказы о деревенской и городской жизни. Они не остались без внимания аудитории. Достаточно сказать, что их отметил И.С. Тургенев, который призвал начинающего писателя активно участвовать в становлении нового литературного направления – изучения русского народа. Следуя этому пути, в 1855 году С.В. Максимов предпринимает поездку во Владимирскую губернию, где приступает к изучению промысла, быта и тайного языка офеней (коробейников, ведущих мелкую торговлю). Как известно, эта категория торговцев выработала особые речевые коммуникации, позволяющие им вести свои дела, оставляя в неведении непосвященных. Молодой этнограф сближается с офенями, настойчиво преодолевая их подозрительность и завоевывая доверие. В результате ему удалось записать более тысячи слов тайного языка торговцев, большую часть которых составляли представители староверческой среды. Это был не теоретический, не книжный, а первый по-настоящему практический опыт изучения народных торговых сетей, организованных силами раскола и составляющих неизвестную доселе часть российской действительности.

Дальнейшее очное знакомство С.В. Максимова со старообрядчеством произошло в рамках литературной экспедиции, инициированной властью сразу после смерти Николая I. Своеобразие этой экспедиции состояло том, что ее проводили не чиновники, как ранее, а уже известные российскому обществу писатели [99] . Максимов оказался среди тех, кого привлекли к работе. Его командировали на север страны, где он окунулся в новые для него этнографические реалии. К тому времени существовало уже немалое количество литературы, содержащей географические, исторические, естественнонаучные сведения о русском севере, однако этнографические исследования прежде практически не проводились. Именно на этом неразработанном пока направлении сосредотачивается С.В. Максимов. Почерпнутые им наблюдения легли в основу очерков «Год на севере» и «Лесная глушь», а также ряда рассказов [100] . Из этих произведений становится ясно, что жизнь простых людей была буквально пронизана староверием и его традициями. В поездке писатель постоянно обращается к историческим источникам, как печатным, так и архивным; исследует местные церковные, монастырские и судебные архивы, извлекая интересные факты из прошлых времен. И от этнографических зарисовок переходит к истории раскола.

С.В. Максимов принял участие в издании обширных материалов по истории старообрядчества; их обнародование относится к началу шестидесятых годов XIX века. Он внес заметный вклад в процесс изучения этого явления русской жизни, опубликовав «Историю о взятии Соловецкого монастыря», «Повесть о страдальцах Соловецких», два послания Аввакума. Эти и другие памятники староверческой мысли вошли в составленный им сборник «Рассказы из истории старообрядства». С.В. Максимов подчеркивал в предисловии к нему: ранее мы слышали только противников раскола, но до нас не доходил его собственный голос:

С.В. Максимов в этой своей деятельности был не одинок. С конца 1850-х – начала 1860-х годов книжный рынок страны буквально захлестнул поток раскольничьей литературы, вызывавшей интерес у самых разных слоев читающей публики. Одним из крупных центров распространения старых книг был магазин Т.Ф. Большакова (1794-1863) в Москве. Этот купец происходил из староверческой семьи и, используя свои связи, начал скупать и собирать различные раскольничьи рукописи. При его непосредственном участии составлены московские книжные коллекции М.Н. Погодина, Н.С. Тихонравова, Ф.И. Буслаева, К.Т. Солдатенкова и др. Достаточно сказать, что только Погодин приобрел у него около 200 старинных книг и рукописей для своего знаменитого «древлехранилища». Но Т.Ф. Большаков не просто собирал книги; он серьезно изучал их, став признанным авторитетом в этой области истории церкви. Его познания очень пригодились в период учреждения Белокриницкой иерархии в 1846-1847 годах, когда Большаков выступал в качестве консультанта по каноническим правилам [102] .

Среди крупнейших издателей старообрядческой литературы тех лет следует упомянуть Д.Е. Кожанчикова (1811— 1877). Его петербургское издательство приобрело всероссийскую известность, впервые напечатав наиболее значимые произведения раскола. Кстати, многие из тех, кто встречался с ним тогда, были уверены, что он и сам старообрядец [103] . Среди изданной Кожанчиковым раскольничьей литературы выделим популярный тогда и забытый ныне «Сборник русских духовных стихов» молодого автора В.Г. Варенцова (1825-1867). Выпускник Казанского университета впервые сумел собрать раскольничью и сектантскую поэзию, чтобы познакомить с ней российскую публику. Сборник был запрещен цензурой и только усилиями Д. Е. Кожанчикова в 1860 году увидел свет. Большинство журналов того времени отметили его своими рецензиями [104] . Значение сборника оценивалось очень высоко, поскольку письменные раскольничьи произведения уже были более или менее знакомы публике, тогда как устная литература – продукт поэтического творчества самого народа – оставалась фактически неизвестной. Ведь раскольничьи напевы – это не совсем песни; это духовные стихи, которые вызывают в верующих строгое и почтительное отношение, соизмеримое с отношением к священной книге или проповеди, но более доступные для понимания. Поэзия русских староверов, по сути, открытая В.Г. Варенцовым, свидетельствовала о довольно мрачном представлении народа о жизни; от стихов веет грустью, тоской и безнадежностью. Массы раскольников, мещане и крестьяне, распевали о «пустыне прекрасной», о «судьях неправедных», о «попах-запоицах». Неслучайно идеалом здесь выступает Лазарь убогий, не ожидающий перемен к лучшему в этой жизни. Такой идеал наиболее полно отвечал той жизненной обстановке, в которой находился русский народ. У властей появление такой печатной продукции вызывало тревогу. Граф Д.А. Толстой, например, делился своими опасениями с митрополитом Филаретом, указывая на чрезмерное количество сочинений о русском расколе. Причем многие авторы, не имея достаточной подготовки для обсуждения такого сложного явления, как раскол, приходят к выводам неблагоприятным для православной церкви. По убеждению Д.А. Толстого, необходимо ограничить этот поток литературы, допуская к изданию только те сочинения, которые отличаются основательным знанием предмета в строго православном ключе [105] .