Чтение онлайн

«А сейчас я, главный конструктор Сковородин, уже в третий раз делегат партийного съезда, поднимаюсь по этим ступеням, чтобы присоединить свой голос к историческим решениям нашей партии», — подумал он и, невольно подчиняясь этой торжественно высказанной про себя формуле, начал медленно подниматься. Спокойствие и ясность, казалось, наконец-то после тревожно прожитых дней уже вернулись к нему. Но вдруг дерзкая мысль, словно мимоходом толкнув его острым локтем, прошептала: «Вот ты торжественно шагаешь на вершину радости? А ведь этого могло и не случиться, если бы ты лишился доверия заводского коллектива. Благодари умницу Платонова, который подтолкнул тебя прочесть записи молодых новаторов! Благодари Степана Ильича и партком завода, которые умно и тактично помогли тебе осознать все происходящее с тобой! Да, да, только движение вперед — общее и твое — к прояснению этой тяжелой истории, только перелом в твоих настроениях решил дело так, что вот ты поднимаешься по этой лестнице… Помни об этом, Сковородин!»

Знакомые инженеры, проходя мимо, выразили шутливое изумление: с чего это Петр Семенович стоит возле стены, приложив ладонь к ее блестящей золотистой поверхности, уж не «пошаливает ли сердце» у него?

Сковородин, ответив полушутливо, что сердце, очевидно, «свои сроки знает», сам уже без всякой досады подумал — дерзкая мысль, как бы откуда-то сбоку, на самом деле самая прямая и деятельная: «Это совесть моя все еще не может успокоиться… значит, еще не безнадежный ты человек, Петр Сковородин».

В груди у него вдруг стало легко и тепло, как бывало в дни далекой юности…

Слушая доклад Никиты Сергеевича Хрущева, Сковородин вспоминал разные встречи и беседы в дни своей последней заграничной командировки. В среде руководителей и рабочих станкостроительной промышленности стран народной демократии довелось ему участвовать в этих оживленных беседах о двадцать первом внеочередном съезде Коммунистической партии Советского Союза. Особенно молодым руководителям, пожалуй, впервые довелось осмыслить, что значит в большом, историческом смысле — семилетка! Совсем недавно это слово означало для всех короткий раздел во времени, когда ребенок готов только к первому классу школы. Семилетка историческая — это даже в начальной своей поре необозримая картина многих и многих событий и дел, начатых, приближающихся, предвиденных! А все это зримое, прочувствованное, схваченное воображением, глубоко познанное мыслью, с удивительно действенной силой показывает, что значит выигрыш во времени: один-два года, подумать только, а какие великие дела можно успеть сделать за такое короткое время!

«Конечно, каждый из нас понимает, — думал Петр Семенович, — какие громадные пласты познания нашего бытия подняла в народе партия за все эти годы. И все-таки сколько же в познании нового, порой даже неожиданного: еще неизвестных нам методов работы, новинок механики и автоматики, внутренних резервов, материалов… Действительно, всю жизнь мы глубже и глубже постигаем истину — действительность, окружающую нас!.. И попробуй забыть об этом, попробуй вообразить себя знающим все и всегда, от истока до конца, потеряешь очень много духовно и для работы».

Так временами в его мысли и впечатления на съезде врывались воспоминания о недавно пережитом. Однако все съездовское пересиливало, и брало верх сегодняшнее, происходящее на глазах, зримо и непосредственно действующее на мысль, чувство, воображение. С трибуны съезда, как широкая волна навстречу будущему, смело заявляли о себе невиданно обширные планы развития большой химии и научно-технических исканий в этой области; создание новых металлургических баз в Сибири, в Казахстане, и всюду, всюду многомиллионные массивы жилых кварталов. Строительство новых городов в тайге, в бывших солончаковых степях, на берегах молодых морей, сотни названий которых еще не успели нанести на карту. Крупное расширение уже существующих городов, заводов, новых ГЭС с их еще короткой, но яркой историей проходило в сознании Петра Семеновича нескончаемой чередой живописных картин, полных мира, спокойствия, свежего воздуха, тепла.

— Что говорить, на всех, на всех богатства работы и славы хватит с избытком! — сказал Сковородину в перерыве знакомый профессор, доктор экономических наук. Он поделился с Петром Семеновичем своими, как он выразился, «загадами» относительно некоторых глав своей новой книги, посвященной проблемам развития советской экономики в эпоху развернутого строительства коммунизма в нашей стране. На первый взгляд он, как доктор экономических наук, должен был заниматься фактами, цифрами, планированием и руководством промышленностью, сельским хозяйством и развитием техники, но разве можно недоучитывать значения в производстве того, что профессор называл «внутренними, психологическими факторами»?

— Они имеют колоссальное морально-трудовое значение, — с увлечением повторял сорокапятилетний доктор экономических наук. — Разве можно сравнить настроение в труде нашего производственника и, например, рабочего в США, на заводе какого-нибудь монополиста?

У Сковородина и профессора оказалось общее представление о настроении рабочего в монополистической промышленности. Рабочий монополии всегда дрожит от предчувствия кризиса, безработицы. Его руки работают, но мысль его спит, да и зачем ей вмешиваться в чье-то, чужое дело? А для рабочего социалистической промышленности завод не только общее, но и его, личное, родное дело. Профессору довелось изучить множество материалов о промышленности разных стран, и он может доказать на множестве примеров, как велико значение «внутренних, психологических факторов» для труда решительно во всех областях человеческой деятельности, которая в СССР выше и производительнее, чем в странах капитализма. Кто и от кого вырвет «жирный кусок», если собственность на средства производства и технического прогресса — общая, всенародная? Ты участвуешь в этом бескрайнем процессе, ты вкладываешь в него всего себя, вдохновляешь других — и вот ты духовно силен и богат, не временно, не от случая к случаю, а от естественного, то есть наступательного движения жизни.

После вчерашнего заседания Сковородин решил немного пройтись. Отпустив машину, он неторопливо шагал по затихшей улице. Московские улицы вечером нравились ему не меньше, чем днем. Когда затихали дневной шум и суета, впечатления, казалось, более отчетливо и даже чуть сказочно впитывались глазами и сознанием. В угловом окне цветочного магазина, за высокими гранями стекол, отражающих уличные огни, стояли финиковые пальмы. Раскинув длинные ветви с перистыми листьями и скрещиваясь между собой, прекрасные деревья, казалось, стояли не в кадках, а в своей родной земле и опали, погруженные в глубокий сон, отдыхали от тропической жары. Книжный магазин, безлюдный и залитый ярким светом, казалось, был полон тихих звуков: как в одной детской сказке, ряды книг, пестреющие корешки на высоких полках, будто перешептывались между собой, рассказывая друг другу, что заключено в каждой из них. В кинотеатре шел последний сеанс, в окнах зала уже было темно, над главным входом одиноко светился матовый шар да над другой дверью сбоку жарко краснели слова: «Выход». На противоположной стороне, в здании студенческого общежития, в больших окнах цокольного и первого этажа сияли огни и мелькали танцующие пары.

Петр Семенович приостановился и подумал: «Наверно, очередную свадьбу справляют…». Ему сразу вспомнились домашние разговоры о свадьбе Галины и Пети и все веселые доводы сковородиновой семьи, что свадьбу разумнее всего отложить до переезда в новый заводской дом. А вот сейчас Галине не до смеха, и еще неизвестно, будет ли вообще эта свадьба. Да и разве только в ней дело сейчас? Петя Мельников, несмотря на горечь обиды, проявил такую силу воли и упорство в новаторском труде, что оказался в первом ряду самых уважаемых людей завода.

«После всего, что произошло за это время, было бы просто по-детски наивно воображать, что так просто разрешить тяжелое положение между мной и Мельниковым, его бригадой… чтобы восстановить добрые отношения, доверчиво смотреть в глаза друг другу — для этого надо найти прежде всего слова… хорошие, умные, «восстановительные» слова…»

Петр Семенович принялся было складывать в уме короткие и длинные фразы, но, чем придирчивее он их подбирал, тем меньше нравилось ему все измышляемое в этот тихий час.

«Нет, все это не то, не то… — думал он недовольно. — Надо обдумывать это не на ходу, а неторопливо, сосредоточенно…»

В многоэтажном доме на углу один за другим гасли огни. Только кое-где мягко светились зеленые огоньки абажуров. «Кто-то еще работает, — подумалось Сковородину, — пользуясь сосредоточенностью поздней тишины».

«Как удивительно на первый взгляд, что даже самое стремительное движение рождается вот из этой внутренней сосредоточенности! — подумал он. — А ведь те слова, которые я ищу и которые я скажу в порыве душевном, должны появиться во мне самом в минуты сосредоточенности, я должен сначала сам, я сам, принять их!»