Чтение онлайн

36

Погода сменилась; сыплет снег, да такой, что в двух шагах не видно ни зги. Вся в снегу, Марина поспешно идет по улице. Мимо, скрежеща, дергаясь, проползает во мгле трамвай с сугробами на крыше и заледенелыми бельмами окон.

37

Очередная приемная и очередная секретарша - на этот раз в белом халате.
– Вам было назначено?
– спрашивает она Марину.
– Нет...
– нерешительно отвечает та, - но... мне очень нужно с ним поговорить.
– Вы хотите записаться на прием? Это внизу.
– Нет. Мне просто нужно поговорить.
– Доктор Роговцев сейчас очень занят. У него сеанс.
– Можно подождать? Секретарша оценивающе смотрит на Марину, потом чуть поджимает губы, говорит с ощутимым презрением: - Ждите. Марина аккуратно усаживается на краешек стула в углу. Но через несколько минут не выдерживает: - Простите, а что за сеанс?
– Психокоррекция, - не поднимая головы, не отрывая глаз от какого-то романа, роняет секретарша.
– А можно... послушать?
– через несколько секунд спрашивает она. Секретарша все-таки поднимает глаза.
– Милочка моя, - говорит она, - участие в сеансах денег стоит.
– Я не буду участвовать. И совсем не помешаю... Только пять минут послушаю. Секретарша снова смотрит на нее испытующе. И снова чуть поджимает губы: - Можете чуть-чуть приоткрыть вот эту дверь. Только ни звука! И только пять минут. Ей приходит в голову, что так они могут получить еще одного клиента. Косвенная реклама. Марина совершенно беззвучно приникает к чуть приоткрытой двери.
– Вы все здесь совсем не потому, - слышится хорошо поставленный, уверенный мужской голос, - что чем-то больны или у вас случилось какое-то трагическое событие. Просто у вас затруднена адаптация. Время изменилось, а вы - нет. И подсознательно вы не хотите меняться. Вам кажется, что хотите, что очень хотите - но на самом деле, в глубине души, вы цепляетесь за старый образ мира. Пока вы не откажетесь от него окончательно - вас будут преследовать несчастные стечения обстоятельств, фатальное невезение, неумение общаться с людьми... Вы будете выпадать из потока живой, манящей, и действительно прекрасной жизни, которая бушует вокруг, но куда вам покамест нет доступа, нет пути. Все зависит только от вас самих. Понятно?
– Да! Понятно!
– отвечает нестройный хор мужских и женских голосов. В щелку Марина видит кабинет, где происходит сеанс. Рослый, представительный человек в безупречном костюме стоит к ней спиною, время от времени принимаясь расхаживать взад-вперед перед рядом стульев, на которых сидят несколько человек - и, когда он оборачивается в профиль, становится видным его резкое, сильное, волевое лицо. Военный врач. Бывший.
– Сейчас мы поиграем в одну игру... Это специальная ролевая методика, так что прошу отнестись к ней серьезно и отвечать с полной искренностью. Он делает паузу.
– Представьте, что к вам приходит... ну, например, дьявол. И предлагает стать... ну, хотя бы президентом. Или даже... Маяковский, кажется, считал, что он президент Земного Шара. Вот, президентом Земного Шара. Что вы ответите дьяволу? Ну, вот вы? Молодая некрасивая девушка в свитере и джинсах.
– Я бы сказала... не уверена, что справлюсь.
– Так, - трагично констатирует Роговцев.
– Неверно! Это, пожалуй, самый плохой ответ из возможных! Почему? Кто скажет? Молчание.
– Вы должны быть в себе уверены!
– резко говорит Роговцев.
– Что бы ни случилось - вы должны быть в любой момент уверены, что справитесь с ситуацией к своей пользе. Хорошо, это мы с вами подкорректируем на аутотренинге... Вы?
– к пожилому, стертому и нескладному мужчине. Старый черный костюм висит на нем мешком.
– Я?
– тот совсем теряется. Озирается, как двоечник, ждущий подсказки. Да ну его... еще убьют. Желающих-то, наверно, много...
– Так. Вы очень трепетно настроены к себе. Разве вам не хотелось бы рискнуть? Здоровый элемент риска украшает и обогащает жизнь! Пожить так, как даже короли не смеют мечтать? Вся планета у ваших ног!
– Да ну ее, планету эту!
– уже решительно говорит мужчина.
– Толку-то с нее? На кой ляд она мне сдалась? Головная боль одна...
– Так. Понял вашу мысль. Вы?
– к женщине, чем-то неуловимо похожей на Марину.
– Я бы с дьяволом ни о чем говорить не стала, - секунду помедлив, решительно отвечает она.
– Ни о чем и никогда. И... простите, Анатолий Борисович, это не Маяковский, а Хлебников. И не президентом Земного Шара, а председателем. Тогда у нас президентов еще не насажали ни одного, потому и слово было не в ходу.
– Так...
– психотерапевт смотрит на нее, как на пустое место, и даже не утруждает себя оценкой ее ответа. Сразу переходит к следующему пациенту тощему, всклокоченному, прыщавому парню, одетому, впрочем, как требует молодежная мода.
– Вы? Тот задумчиво оттопыривает нижнюю губу.
– Я бы для начала спросил, какой там оклад... Врач хлопает в ладоши.
– Идеально! Вот по-настоящему конструктивный информационный обмен с миром! Извлечение выгоды из ситуации - это и есть овладение ситуацией! Ведь вы же все хорошие, добрые, честные люди, так? Мы это выяснили еще на первом занятии! Значит, если вы сумеете делать себе хорошо, для всего мира это будет только хорошо! Вы не только имеете право любыми средствами заботиться о себе - вы просто обязаны это делать! А теперь с вами, - вновь поворачивается к женщине, похожей на Марину.
– Зачем вы помните, что это Хлебников? Женщина растерянно пожимает плечами.
– Не знаю... помню, и все.
– Так не бывает. Человек - существо разумное, и бесцельно он не делает ничего. Если помните - значит, вам это для чего-то надо. Давайте, друзья, попробуйте сами понять, для чего это нашей уважаемой Александре Ильинишне. Ну?
– Самоутверждается!
– Сублимируется!
– У нее с этими стихами связан первый школьный роман!
– Покрасоваться хочет! Надо же чем-то привлекать к себе внимание! Женщина вскакивает.
– Оставьте меня в покое! Я просто помню, и все! Безо всякой пользы! Ни для чего! Для Хлебникова!
– Н-ну ладно, - говорит Роговцев.
– Сядьте и успокойтесь. Теперь усложним игру. Разобьемся на пары, на искусителей и искушаемых. Потом они поменяются ролями. Искуситель должен попытаться уговорить искушаемого стать президентом, - он напирает на это слово, - Земного Шара, если искушаемый этого не хочет. И он должен уговорить его не становиться президентом, - он опять подчеркивает слово, - если искушаемый этого хочет. Поняли? Марина совершенно беззвучно притворяет дверь и уходит обратно в угол. Смотрит в окно. Секретарша невольно поднимает на нее взгляд.
– Удовлетворены?
– Вполне, - говорит Марина, не оборачиваясь к ней. Секретарша поджимает губы и углубляется в чтение. Идет время. Ветер на улице, видимо, ослабел, нахлобучив на город серые низкие тучи - и валит снег. Дома напротив едва видны сквозь плотную завесу летящей, рвано клокочущей белизны. Завывая на разгоне, проплывает под окном переполненный троллейбус с крышей, полной снега. Спешат по тротуарам заснеженные люди. Проглядывает сквозь снегопад сигнал светофора на углу; вот зажигается красный.
– Простите, можно от вас попробовать позвонить?
– спрашивает Марина. Секретарша, не поднимая головы, кивает. Марина набирает какой-то номер. Долго ждет, но кроме гудков, не отвечает никто.

38

Участники сеанса выходят из кабинета; последним появляется Роговцев. Секретарша говорит ему: - Анатолий Борисович, вас тут... дама дожидается. И поджимает губы. Марина подходит к Роговцеву - тот всматривается в нее, словно что-то припоминая. На лице Марины появляется несмелая улыбка надежды.
– Вы меня вспоминаете?
– Погодите-ка... Вы...
– Марина Николаевна, жена Саши Аракелова. Мы встречались несколько лет назад, давно. Когда вы с Сашей еще служили в одном полку. Он по инженерной части, вы по медицинской... Помните? Еще так хорошо посидели, когда вас... отправляли... Мы с вами пели на два голоса.
– Да, конечно. Помню, - Роговцев безупречно корректен, но лицо его - лед.
– Здравствуйте, Марина Николаевна. Простите, что не узнал сразу. Чем могу?
– Я хотела посоветоваться...
– Марина волнуется и опять робеет.
– Саня всегда так хорошо отзывался о вас... Врач божьей милостью... это он так говорил. Роговцев чуть улыбается.
– Сменил скальпель на пассы. Это теперь надежнее... да и выгоднее, что греха таить. Жить-то надо... время такое... О чем вы хотели посоветоваться?
– О Саше. Роговцев, после едва уловимой заминки, открывает перед Мариной дверь в кабинет, где только что прошел сеанс, делает галантный жест рукой.
– Прошу. Усаживаются рядом на стулья того ряда, где сидели пациенты.
– Итак.
– Саня... Саня очень плох...
– и голос Марины предательски срывается. Она пытается взять себя в руки, несколько раз вздыхает глубоко, вынимая тем временем из сумочки какие-то листы. Протягивает их Роговцеву - они ходуном ходят в ее дрожащей руке.
– Его привезли пятнадцать дней назад... ну просто... просто... буквально вывалили мне. Делай что хочешь!
– снова мгновенная нотка близкой истерики в голосе; и снова Марина овладевает собой.
– Денег никаких... только-только на самые простые лекарства... нам в институте не платят уже несколько месяцев, а Саше полагается пенсия, но она где-то застряла, Бог знает, когда поступит, и поступит ли... Нет, дело даже не в деньгах, я не о том... Простите, - снова несколько раз глубоко вздыхает. Роговцев читает внимательно, но быстро, профессионально.
– Худо, - сдержанно говорит он и отдает документы Марине. У нее начинают дрожать губы. Она молчит. И Роговцев молчит.
– Вы ведь военный врач...
– не выдерживает она.
– Вы спрашиваете совета?
– Я... просто спрашиваю.
– Здесь вам его не поднять. Глаза у Марины - на пол-лица. Роговцев медлит и словно чего-то ждет от Марины.
– Так что же...
– наконец едва выговаривает она, и голос срывается.
– Существует реабилитационный центр...
– медленно говорит Роговцев. Один-единственный. И, на ваше счастье, совсем неподалеку. Там есть шанс. Крепкий шанс. Примерно пятьдесят на пятьдесят. Но лечение там платное. Это не корысть и не чья-то злая воля. Импортное оборудование, первоклассные лекарства - надо же это покупать, с неба ничего не валится... Там есть шанс.
– Сколько?
– на выдохе, уже совсем без голоса спрашивает Марина.
– Не могу сказать вам точно, не знаю. Полагаю, тысяч под десять, не меньше.
– Десять тысяч?
– с недоумением переспрашивает Марина.
– Ну, долларов, разумеется, долларов. По курсу. Долгая пауза.
– А если нет долларов, - безжизненно говорит Марина, - значит, подыхай? Роговцев чуть разводит руками.
– Не я это придумал, - говорит он.
– И потом... простите уж, Марина Николаевна, но все, кому деньги действительно нужны, как-то их находят. Сейчас это не проблема.
– Понятно, - так же безжизненно говорит Марина после паузы. Пытается встать - и не может, ноги не держат. Оседает обратно.
– Воды?
– спрашивает Роговцев. Марина только отрицательно качает головой.
– Простите, - говорит она потом, - сейчас... секунду... Я уйду.
– Я не тороплю вас, - говорит Роговцев. А потом, как бы невзначай, роняет: - Между прочим, вы можете заложить квартиру. Один мой знакомый совсем недавно... буквально на днях... раскрутился именно так. Марина поднимает голову - снова с надеждой.
– Я помню, у вас отдельная квартира... не Бог весть что, но сейчас метры настолько ценятся, что даже если их немного...
– Я... я никогда с этим...
– бормочет она, и вдруг почти выкрикивает: - Я не умею!
– Это делается элементарно. Сейчас полно посреднических форм, там вам за час-полтора все оформят, хоть сегодня. Да вот здесь хотя бы, неподалеку... в двух остановках, кажется. Я все время мимо проезжаю. Называется "Эльдорадо". Вы получите деньги, Александра примут на лечение, а вы за это время, освободившись, подсуетитесь как-то... В конце концов, есть благотворительный фонд для ветеранов, я дам вам адрес... Это в Москве. Ну, съездите в Москву, семь верст, что называется, не крюк... три часа поездом. Если вы найдете с ними общий язык, то, вполне возможно, фонд возьмет на себя обязанность вернуть залог, или хотя бы часть. А Сашку тем временем поставят на ноги. Марина Николаевна, - сам все больше увлекаясь этой идеей, говорит он с каким-то несколько наигранным воодушевлением, - а ведь это выход! Это шанс, во всяком случае. Крепкий шанс! Действовать надо, Марина Николаевна! Действовать! Не раскисать ни в коем случае! Марина долго молчит. Роговцев смотрит на нее, потом отворачивается к окну. Валит снег. Глухо, как бы сам себе, Роговцев говорит: - Сашка... Вот и Сашка отвоевался. А мне на эту жизнь еще до самой смерти в атаки ходить...
– Где, вы говорите, эта контора?
– спрашивает Марина.

39

Строгий, ухоженный офис. Молодой, безупречно одетый чиновник. Все авторитетно и без вычур. Здесь занимаются делом.
– Значит, я повторю вкратце, - говорит чиновник.
– Срок - шесть месяцев. Если за это время вы не возвращаете суммы залога... ну, с процентами, я уже называл цифры... квартира переходит в полную и безраздельную собственность фирмы. Но, - он доверительно улыбается Марине, - я думаю, до этого не дойдет. Разве только вы за это время подыщете себе жилье получше. В наше время это, честное слово, не проблема. А то ваша квартирка, прямо сказать... Ну да ладно, - он вновь принимает собранный, целеустремленный вид.
– Вот по этим поручениям вам выплатят означенную сумму в нашем банке. Адрес здесь... вот, вот здесь, - показывает пальцем.- Возможно, даже сегодня. Хотя, - он смотрит на часы, - боюсь, Марина Николаевна, сегодня вы туда уже не успеете... конец дня. Ну, завтра утром. Сутки - это же для вас не фатально, не правда ли? Он - сама вежливость и предупредительность.
– Согласны?
– Да, - говорит Марина. У нее вид сомнамбулы, и, похоже, она уже не вполне понимает, что делает - просто действует, как заведенная, потому что больше ей ничего не остается.
– Тогда - прошу на подпись, - улыбается молодой человек. Марина, ничего не читая и вообще почти не глядя, подписывает все бумаги. Молодой человек торжественно встает и пожимает ей руку.
– Позвольте поздравить вас с выгодной сделкой. Вы нашли наилучшее применение для вашей недвижимости. И от лица фирмы примите мою благодарность за то, что вы воспользовались именно нашими услугами. Всего вам доброго.

40

У города - какой-то праздничный, новогодний вид. Все фонари еще горят, и пылают бесчисленные рекламы, и ряды ларьков сверкают разноцветно, словно елочные гирлянды. Плотный, искрящийся, мохнатый слой снега покрывает тротуары, по нему приятно идти. Чисто. Даже скрипит. Заглядывая в одну из бумаг и озираясь на номера домов, Марина спешит по улице, полной пешеходов - но все равно опаздывает. Банк уже закрылся. Несколько мгновений Марина стоит у могучих дверей, на которых сияет золотом просторная табличка с названием банка и временем его работы; гладит дверь. Чуть толкает ее. Потом, воровато оглянувшись по сторонам, толкает сильнее. Дверь неколебима. Марина поворачивается и по свежему сверкающему снегу идет прочь.

41

Марина дома. Она оживлена, весела, голос у нее звонкий и нежный, воркующий, глаза сверкают, и она не ходит, а буквально гарцует, танцует по тесному, но уютному своему жилищу.
– Этот Роговцев оказался совершенно замечательным человеком, рассказывает она, - ты правду тогда говорил. Врач божьей милостью. Столько мне советов дельных надавал... Очень нам повезло, что я его нашла. Но сейчас - ты, Саш, даже не представляешь, чем он занимается. Психокоррекцией. Что-то совершенно невразумительное... Но, знаешь, я послушала, мне разрешили - что-то в этом есть! Что-то есть! Ой, у меня же яичко, наверно, переварилось!
– бежит на кухню. Кричит оттуда: - Сашенька, будешь яичко? И бутерброд с маслом к чаю! Да? Будешь? И я съем с тобой за компанию...
– возвращается с нехитрой утварью в руках: на блюдце чашка с чаем, в другой руке - тарелка с красующимся на ней одиноким яйцом. Сейчас я тебе почищу, мы поужинаем - а потом я опять на пост. Там так интересно! А ты спи, пожалуйста. И не переживай, не жди меня... видишь, все же хорошо. Ставит ужин на столик у изголовья мужа, присаживается рядом - кормить. Но на кухне звонит телефон, и Марину выбрасывает из кресла. И как всегда, она, хватая трубку, прикрывает в комнату дверь.
– Да? Оля! Господи, как я рада! Ты в порядке? Я все время звоню тебе, но не отвечают ни по сотовому, ни так, я извелась совсем... Это ужас был, ужас! Что? Что?!
– Тварь! Стерва!
– пищит в трубке голос Ольги.
– Это ты навела? Ты отвлекла охранника?
– Оля... Оля, да побойся Бога!
– Ты за всю жизнь со мной не расплатишься! Я тебя в тюрьме сгною! Сука!! И - отбой. Наверное, с полминуты Марина держит трубку у уха. Потом наконец кладет на рычаги. Медленно, приволакивая ноги, бредет в ванную. Открывает воду, подставляет под нее ладони и пригоршнями бросает в лицо. Раз, другой, третий... Потом поднимает голову и смотрит на себя в зеркало. По лицу течет. Сейчас Марина похожа на утопленницу - и этой утопленнице лет семьдесят, не меньше.

42

Танцующей, полной энергии походкой Марина входит в комнату.
– Случайный звонок, - говорит Марина.
– Кто-то перепутал номер, да еще и ругаться вздумал. Дескать, как нет таких, когда мне номер дали. Знаешь, как это бывает... Сумасшедший дом.
– Ы, - соглашается Александр.
– Ну, вот, Саш, мне уже и опять пора, - говорит Марина.
– Выйду сегодня чуть пораньше, а то вчера еле успела. Так все ездит погано... а у нас строго!
– Ы!
– понимающе говорит Александр. Марина уносит на кухню посуду со столика у изголовья мужа и уходит одеваться.

43

На этот раз Марина пришла даже несколько раньше, чем нужно. Оператор предыдущей смены сидит за монитором, покуривая с усмешечкой, и следит, как на экране браво тараторит бородач средних лет в породистой, не снятой с головы шапке и расстегнутом пальто с роскошным воротником. Марина замирает поодаль, чтобы не мешать оператору, и прислушивается.
– ...Нет, я не утверждаю, разумеется, что проблем нет. Есть, есть проблемы. Но просто надо стараться. Не раскисать, не сидеть, сложа руки, и не ждать, когда начнет падать манна небесная... Работать! И все будет. Вот как у меня. Я плаксам так и говорю теперь: ах, у тебя нет денег? Так иди и заработай!
– он говорит очень горячо и убедительно.
– Столько возможностей! Столько дела кругом! Просто мы слишком привыкли жить по указке, и никак, черт возьми, никак из нас это не выбить! Делай, что велено, а тебе взамен дадут этакий, знаете, прожиточный минимум. Пайку. Нет, дорогие мои, лагерем была страна, одним громадным лагерем - но лагерь кончился. Теперь не от конвоира человек зависит, и не от начальника охраны, и не от кума, так сказать... Только сам от себя! Камера отключается, и изображение пропадает - только вновь вхолостую бежит рябь по экрану. Оператор от удовольствия аж причмокивает: - Во дает! Во чешет! Как настоящий, - оборачивается к Марине: - А, это вы... Тут к вам претензии какие-то по поводу вчерашнего...
– Какие претензии?
– испуганно спрашивает Марина. Самообладание ее все-таки начинает давать сбои; она уже перешла черту.
– Да шут их знает... Материал не тот. Альбина уж чертыхалась сегодня, чертыхалась...
– У вас не найдется... простите... сигареты?
– спрашивает Марина после паузы.
– А? Да, вон на столике, за кружкой. Марина нервно закуривает чужую сигарету - зажигалка ее тоже уже еле дышит. И в этот момент в помещение входит человек, который только что говорил на экране. Снимает шубу и шапку, и остается в жалком костюмчике, совсем не соответствующем снятому первому слою. Отклеивает бороду, трет ладонью кожу усталого, совсем уже не жизнерадостного лица. И надевает валяющееся на диване поношенное пальтишко, заматывает шею шарфом...
– А я вас узнала, - вдруг тихо говорит Марина.
– Лет восемь назад видела вас. Вы так играли Федора Иоанновича... Человек оборачивается к ней, долго всматривается ей в лицо пустым взглядом.
– Лучше бы не узнавали, - глухо говорит он и шагает к двери, но на пороге показывается Альбина.
– Да-да, сейчас, - говорит она кому-то, оставшемуся сзади.
– Подождите, вместе поедем. Надо человеку заплатить, старался же... Входит в комнату и видит Марину. Но подчеркнуто отворачивается и говорит актеру: - Ну, вот видите, совсем не страшно. И очень быстро, - протягивает ему какую-то бумажку.
– По этой ведомости получите гонорар, выплата у нас пятнадцатого... Актер, скомкав бумажку, поспешно запихивает ее в карман пиджака и, не глядя ни на кого, пряча глаза, стремительно выходит. Альбина провожает его взглядом, потом поворачивается к Марине.
– Теперь с вами, голубушка моя, - говорит она тоном, не предвещающим ничего хорошего.
– Что вы нам тут вчера понаписали?
– Что было...
– растерянно говорит Марина.
– И больше - ничего?
– Нет...
– Оставлять все это на пленке - ну, чем вы думали? Неужели не понятно, что хватит с нас чернухи? Люди устали! Понимаете? Нужны какие-то положительные примеры, положительные эмоции! Мгновение Марина молчит, потом встряхивает головой.
– Я не знала. Вы же мне не объяснили...
– А у самой-то у вас есть мозги в голове? Или совсем уже не осталось? Марина сдерживается. У нее нет другого выхода, как сдерживаться- хотя хамство переносить ей тяжко, и это заметно. Альбине это тоже заметно вероятно, именно поэтому она и говорит, не стесняясь выражений.
– Наверное, те, у кого все хорошо, не идут сюда выговариваться...
– Значит, надо организовывать! У нас рейтинговая передача! Кто станет смотреть на этих рептилий?
– Какие же они рептилии?
– все-таки срывается Марина.
– Они - живые... и страдают!.. Мгновение Альбина молчит.
– В общем, мне хватило одной пробы. Мы с вами не сработаемся. Вы можете идти домой.
– Вы... Но... Альбина Давыдовна, так же нельзя. Я ехала...
– Никто вас не заставлял.
– И вы мне... не за...
– ей трудно, стыдно выговаривать это слово, но выхода нет, - на зап... платите ничего? Альбина картинно вздымает брови.
– За что?
– Ну я поняла!
– кричит Марина, как раненная.
– Я поняла! Я организую! Давайте попробуем еще!
– Нет-нет, голубушка. У меня чутье, мне хватает одной пробы.
– Ради Бога!!! Альбина секунду молчит, брезгливо глядя на Марину. Потом чеканит: - У нас не богадельня.
– Мы делом занимаемся, - поддакивает оператор - но с едва уловимой иронией, ерничая. Видимо, это единственная форма независимости, которую он может себе позволить. Похоже, он местный диссидент. Марина стоит неподвижно. Альбина поворачивается и уходит. Все ясно, все решено.
– Она - тетка железная, - почти сочувственно говорит оператор.
– Ничего ей не докажешь, если решила. Марина медленно уходит - и, поднимаясь на улицу из полуподвального помещения операторской, успевает заметить, как садится в автомобиль Альбина. Альбина тоже успевает ее заметить. Высокомерно хлопает закрытая с размаху дверца. Автомобиль уезжает, и Марина вновь идет по безлюдной улице одна.

44

Снова ночной путь по полосе препятствий, заваленной свежим снегом, в котором вечерний народ уже протоптал глубокие, узкие царапины тропинок. Ни души кругом. Снегопад продолжается, но уже не такой, как днем; едва-едва, в полном безветрии, порхают редкие снежинки. Низкое небо подсвечено дальними огнями центра города - и это единственный свет. На фоне этого призрачного свечения мертвыми противоестественными громадами дыбятся темные дома.

45

Свеча горит на блюдце, стоящем на столике у изголовья постели. Головы Марины и Александра - рядом, на соседних подушках.
– Ну и не пойду туда больше, - негромко, очень убедительно объясняет Марина.
– Раз они цикл свой уже отсняли, так и пусть их. Потом, может, что-то другое начнут... Главное, зацепка осталась. Жаль, конечно - но, как ты говоришь, всех денег все равно не заработаешь. А завтра мне спозаранку тоже никуда не нужно. Так что выспимся наконец, выспимся, Сашка!.. Хорошо-то как будет! Целует его в щеку, потом, приподнявшись на локте, нагибается к свече и задувает ее. Темнота.

46

Их будит долгий, требовательный звонок в дверь. Ничего не соображая со сна, Марина вскакивает, набрасывает халат. Бежит к дверям. За окном зимнее позднее утро. Полусвет.
– Кто там?
– хрипло спрашивает Марина.
– Марина Николаевна, это вы?
– раздается голос молодого чиновника из "Эльдорадо".
– Не обессудьте, что мы без звонка, но клиент очень спешит... Это по поводу квартиры.
– Какой квартиры?
– ошеломленно спрашивает Марина, пытаясь хоть как-то, хоть пятерней, привести в порядок спутанные и всклокоченные волосы.
– Вашей, вашей квартиры. Марина, словно под гипнозом, открывает дверь. Входит явно весьма важный человек - возможно, мы видели его мельком за столом на презентации у Ольги - и безупречно вежливый и предупредительный молодой чиновник. Оставляя следы снега на полу, идут в кухню.
– Добираться сюда не сахар, - говорит, не обращая на Марину ни малейшего внимания, важный человек.
– Конечно, у мальчика машина, но все-таки...
– Зато буквально в пяти минутах ходьбы - большой парк, - корректно возражает чиновник.
– Есть где подышать свежим воздухом, погулять с друзьями и подругами, заняться спортом...
– Это так, - соглашается важный человек. Марина не может вымолвить ни слова, и только смотрит, как они деловито заглядывают в ванную, в туалет...
– Ремонт минимальный, - говорит чиновник.
– Квартира небольшая, но в хорошем состоянии. Здесь, как видите, жила довольно аккуратная семья.
– Как - жила?
– задыхаясь, произносит Марина.
– Ну - живет, живет, - досадливо обернувшись к ней, поправляется молодой чиновник. Визитеры проходят в комнату и замечают постель.
– Это что?
– спрашивает важный человек.
– Видимо, больной, - хладнокровно отвечает чиновник. Важный человек делает шаг назад.
– Не заразный, надеюсь?
– спрашивает он. Чиновник вопросительно смотрит на Марину.
– Вы... Послушайте... По какому праву вы вламываетесь в мой?..
– Мы отнюдь не вламываемся, Марина Николаевна, - пожимает плечами чиновник.
– Мы работаем. Право на осмотр квартиры потенциальными покупателями оговорено в договоре, который вы вчера подписали... А время не ждет. Через шесть дней вам все равно придется так или иначе...
– Как - дней? Чиновник снова пожимает плечами.
– Ну - так дней, - говорит он абсолютно невозмутимо.
– Если в течение шести дней вы не внесете обратно сумму залога с полагающимися процентами...
– Вы же сказали - шесть месяцев!
– кричит Марина.
– Я сказал - шесть месяцев?
– чиновник непробиваем, а важный человек брезгливо кривится, как-то искоса глядя на Марину оценивающим взглядом. Не понимаю... Я не мог сказать такой глупости. Впрочем, давайте посмотрим договор. Марина лихорадочно роется в своей сумочке, висящей на вешалке рядом с кителем, украшенным издевательски сверкающими, ничего не значащими медалями и орденами. Достает.
– Вот... Чиновник листает, находит.
– Ну конечно, - показывая пальцем, протягивает документ обратно.
– Даже если я оговорился... от усталости, знаете, всякое бывает, работы очень много... черным по белому написано - шесть дней. Марина долго вчитывается в трепещущий в ее нетвердой руке лист бумаги, потом поднимает помертвелое лицо.
– Как же вы можете так?
– тихо говорит она.
– Что ?
– картинно не понимая, спрашивает чиновник.
– Это же... И она умолкает. Слова бессмысленны.
– Вы ведь читали договор, - с начинающим закипать праведным раздражением говорит чиновник.
– Вот ваша подпись!
– Я сегодня же внесу обратно деньги,- говорит Марина, комкая бумажку.
– Это ваше право, - хладнокровно отвечает чиновник.
– А теперь, - кричит Марина не своим, отвратительно визгливым, на грани безумия голосом, - вон отсюда оба!
– Пойдемте, право, - говорит важный человек чиновнику.
– Мне совсем не улыбается подцепить от этих какую-нибудь заразу. Они идут к двери.
– Хозяйка аккуратная, - говорит важный человек чиновнику, - но, по-моему, сумасшедшая... И, знаете, нужно будет продезинфицировать тут все. Дверь захлопывается. Александр смотрит на Марину с подушки. Она проводит ладонью по волосам, по щекам.
– Саша... Ты только не волнуйся...
– бормочет она, а потом вдруг срывается с места и начинает лихорадочно одеваться.
– Я сейчас... сейчас. Это ошибка, это недоразумение... Я приду, и пообедаем, а пока... пока...
– она уносится на кухню и уже через секунду бежит обратно в комнату с остатком купленного позавчера батона на блюдце, - пока вот, если проголодаешься, булочки покушай... Я скоро, Саша!
– Ы-ы-ы!
– доносится из комнаты. Это уже не голос лишенного возможности говорить человека - нет. Протяжный, долгий, жуткий вой смертельно раненного зверя.
– Ы-ы-ы-ы!!

47

Банк. Строгие окошечки касс, дюжие охранники в пятнистом на каждом углу, небольшие, но долгие очереди у каждого окошка. Наконец очередь доходит до Марины. Кассирша смотрит ее платежку, качает головой.
– Это не ко мне. Это в пятое окошко.
– Ну я уже сорок минут отстояла!
– Так спросить надо было, гражданочка... Или инструкцию почитать, вон висит... Томка, - оборачивается она к соседке, - квартирные в пятой?
– В пятой, - отвечает Тома, заполняя какую-то ведомость под пристальным взглядом всунувшего крючковатый нос в ее окошко старика.
– Ну, вот видите... Марина переходит к пятому окошку. Стоит. Отходит покурить в на лестницу, за стеклянную дверь, бдительно следя, как продвигается перед ее окошком очередь из двух человек. Наконец настает ее час. Кассирша долго читает платежку, потом, с сомнением покачав головой, куда-то звонит. Занято.
– Подождите минутку, - говорит она Марине.
– Вон, можете присесть, я пока обслужу следующего клиента.
– Я очень спешу, - на выдохе, без голоса произносит Марина. Кассирша, пожав плечами набирает номер снова. И дозванивается.
– Пал Семеныч? По квартирным ссудам как у нас? Слушает, сокрушенно покачивая головой. Марина ждет.
– Ну, я так и думала, - говорит кассирша и вешает трубку. Поднимает на Марину глаза.
– В банке нет сейчас денег, и по подобным ссудам мы выплат временно не производим. Мне очень жаль, но... ну нет денег. Вы же понимаете все, смотрите телевизор, наверное.
– Как нет денег?..
– Ну, нет.
– А где же они?
– нелепо спрашивает Марина; кассирша только плечиком слегка пожимает.
– Так как же мне...
– Подойдите к концу месяца... нет, лучше в середине следующего. У нас несколько трансфертов на подходе... может, в феврале часть таких платежек мы и пропустим, - что-то в лице Марины настораживает ее, она отшатывается.
– Ну нет денег в банке, нет! Я-то что могу сделать!

48

Другой банк. Кассирша вертит в руках Маринину бумажку, потом протягивает через окошечко ей обратно.
– Нет, с "Эльдорадами" мы дел не ведем, - слегка как бы извиняясь и оправдываясь, говорит она.
– Для нас, дама, это не документ, а филькина грамота. "Эльдорады" - они... они какие-то...
– и делает красноречивую гримасу презрения и недоверия.

49

Роговцев проводит свой сеанс.
– И главное, - говорит он уверенно и веско.
– Вы должны полюбить эту жизнь. Не просто примириться с нею - простое примирение не поможет, потому что в подсознании у вас все равно будет копиться напряжение, чреватое срывом. Именно полюбить! Любовь... Дверь с треском распахивается, и, волоча за собою вцепившуюся ей в локоть секретаршу, врывается Марина.
– Вы меня подставили?
– кричит она в наступившей тишине.
– Я просто хочу знать, вы меня нарочно подставили за какую-то там долю денег - или это совпало так? Несколько секунд Роговцев растерянно, почти жалобно смотрит на нее. Потом берет себя в руки, лицо его становится жестким. Угрюмо и нехотя, как бы выполняя неприятный и совершенно бессмысленный долг чести, он спрашивает: - Ну что такое еще случилось?
– Я была у вас вчера, - говорит Марина, - и вы посоветовали...
– Я помню, - отвечает Роговцев.
– Но я не понимаю, по какому поводу... и по какому праву... вы тут устраиваете сцены. Марина смеется.
– Меня ограбили, - говорит она.
– Самым банальным образом, как дурочку. И я хочу знать...
– Боже, - мертво говорит Роговцев.
– Это ужасно. Какое время, Марина, какое время... И нет ему конца.
– Вы же воевали вместе!
– снова кричит Марина. Все уже ясно, но она не может так уйти.
– Под пулями в горах в этих!.. Роговцев подходит к Марине вплотную.
– Да, - тихо произносит он.
– Это было отвратительно. И очень подло. Мы как игрушки были... как фишки... со всем своим героизмом и товариществом. Чем больше товарищества и героизма - тем легче любому подонку нами вертеть... И теперь тоже. Что я могу поделать?
– Я сегодня же еду в Москву, - говорит Марина так же тихо.
– В прокуратуру Минобороны. Не может быть, чтобы... Она не договаривает. Ей просто нечем закончить эту фразу. Потому что может быть. Давно и всем понятно, что - может. И поэтому Роговцев пожимает плечами и, горбясь, отворачивается. Слабо машет ей рукой: мол, уходите, женщина, не надрывайте мне сердце; оно мне еще пригодится.