Чтение онлайн

Значит, действительно честнее молчать, не пуская на ветер слов, и молча делать то что хочешь; просто стараясь по возможности не повредить при этом другим, тоже молча?

– Стаська, ты сама не понимаешь, что говоришь.

– Конечно не понимаю, мое дело бабье. Но ты-то, самец, положа руку на сердце - неужели тебе не будет хотя бы лестно?

Я только головой покачал.

– Натурально, если бы без ссор и дрязг - я бы ужасно гордился.

Встала с подоконника, улыбаясь. Неторопливо подошла ко мне.

– Против твоей воли я ничего никогда не сделаю.

Присев у меня в ногах, наклонилась. Завороженно смотрела, как я, вздрагивая, набухаю под ее взглядом - и сама безотчетно вздрагивала вслед за мною.

– Ну, вот, - сказала почти благоговейно, - ты снова меня хочешь.

Коснулась кончиками пальцев. Потом, встав надо мной на колени, коснулась грудью. Потом губами. Снова отстранилась, вглядываясь. Распущенные волосы свешивались почти до простыни.

– Он мне напоминает птенца какой-то хищной птицы. Требовательный и беззащитный. Чуть подрос - а так и норовит уже клеваться! А ведь сам, один - ничего не может, нужно прилетать, из любого далека прилетать к нему и кормить, кормить...

Подняла лицо. Глаза сияли.

– Я люблю тебя, Стася, - сказал я.

– Я буду прилетать. Из любого далека, хоть на день, хоть на час, на сколько скажешь. Буду, буду, буду!
– провела кончиками пальцев по полуоткрытым, запекшимся от поцелуев губам.
– Хочешь сюда?

– Нет. Лучше подари самцу самку.

Стремительной гибкой молнией она повернулась ко мне спиною, упала на бок - только упруго вздрогнул матрац. Колючий вихрь волос ожег мне щеку.

– Так?

3

К программе "Время" мы опоздали буквально на минуту. Когда, шкодливо досмеиваясь и дошептываясь, мы спустились в гостиную, Ираклий и Темрико уже сидели перед телевизором, и я сразу понял, что произошло нечто чудовищное. Ираклий обернулся на звук шагов, лицо его было серым.

– ...В десять семнадцать по петербургскому времени, - мертвым голосом сообщал диктор.
– Гравилет "Цесаревич" следовал с базы Тюратам, где великий князь Александр Петрович находился с инспекционной поездкой, в аэропорт "Пулково". Обстоятельства катастрофы однозначно свидетельствуют о том, что имел место злой умысел...

– Боже!
– вырвалось у княгинюшки.

Я помертвел. Я все осознал мгновенно - даже то, что ни спасения, ни отсрочки нам со Стасею нет. Я взглянул на нее - она слушала, вытянув шею, как давеча у источника, и лоб ее был страдальчески сморщен. Я достал из кармана пиджака шифратор с депешей, коснулся пальцами гнезд и показал ей табло. Секунду она непонимающе вчитывалась, потом с ужасом заглянула мне в глаза.

– Это я получил днем, - сказал я.
– Думал до завтра потянуть.

Она взяла мою руку с шифратором, поднесла к губам и поцеловала.

– Спасибо за сегодня.

Я подошел к телефону. Поднял трубку, стал нащелкивать номер. У меня за спиной Стася что-то объясняла хозяевам - я не слышал.

– Барышня, когда у вас ближайший рейс на Петербург? Двадцать два пятьдесят?

– Успеем, - отрывисто произнес Ираклий.
– Докачу.

– Забронируйте одно место...

– Два!
– отчаянно крикнула Стася.

– Я растерянно обернулся к ней.

– Стасик, может, отдохнешь еще на солнышке...

Она даже не удостоила меня ответом. Отвернулась даже.

– Два места. Кажинская Станислава Соломоновна. Трубецкой Александр Львович. Нет, не Левонович, просто Львович. За полчаса, понял. Гмадлобт дахмаребисатвис [Благодарю за помощь (груз.)].

Положил трубку. Она едва не выскользнула из потных пальцев.

Ираклий подошел ко мне. Веско положил ладони мне на плечи и сильно встряхнул. Он как-то сразу осунулся.

– Найди их и убей, - с жесткой хрипотцой сказал он.

– Постараюсь, - ответил я.

– Я кофе сварю вам, - тихо сказала Темрико.

Уже в авто, посреди звездной благоуханной ночи - тоненький серпик плыл так спокойно - она спросила, когда Ираклий отошел закрыть ворота:

– Лиза будет тебя встречать?

– Нет. Они знать-то не знают.

– Хорошо. Значит, сможем еще там поцеловаться на прощание.

– Я приду, Стася!
– горло у меня перехватило от нежности и сострадания. Я знал, это неправда, никто ни к кому не может придти дважды.
– Я приду!

– Я твой дом, - ответила она.

В ласковой темноте то тут, то там зыбко позванивали цикады.

ПЕТЕРБУРГ

1

Сеть питаемых гелиобатареями орбитальных гравитаторов за какой-нибудь час протащила семисотместную громаду лайнера по баллистической кривой от Тбилиси до Петербурга.

В пути мы почти не разговаривали, лишь обменивались какими-то проходными репликами. "Хочешь к окну?" - "Все равно темно". "А у тебя лицо успело подзагореть, щеки горят".
– "Это у меня от тебя щеки горят, Саша". "Давай выпьем еще кофе?" О предстоящем я старался не думать; глупо строить досужие версии, ничего не зная - обрывки их во множестве долетали до меня и в очереди на регистрацию, и в очереди у трапа, уши вяли. Соседи шелестели газетами, вспыхивали то тут, то там вертевшиеся вокруг катастрофы приглушенные разговоры - я все не пытался Стасин взгляд, все посматривал на нее сбоку, но она сидела, уставившись перед и точно окаменев, и лишь обеими руками гладила, ласкала, баюкала мою ладонь, отчаянно припавшую сквозь неощутимую белую ткань к теплой округлости ее бедра. Только когда пилот отцепился от силовой тяги и, подруливая в аэродинамическом режиме, стал заходить на посадку, Стася, так и не пожелав встретиться со мною взглядом, внезапно начала читать. У нее даже голос менялся от стихов - становился низким, грудным, чуть хрипловатым. Страстным. Будто орлица клекотала. Это был голос ее естества, так она стонала в постели, и я гордился: мне казалось, это значило, что иногда я могу дать ей такое же счастье, какое ей дает основа ее жизни, ось коловращения внешней суеты - ее талант. "Как бы повинность исполняю. Как бы от сердца улетаю тех, что любил. Тех, что люблю". У нее было много текстов, написанных от лица мужчин. Наверное, тех, с которыми она бывала; я догадывался, что мужчин у нее было побольше, чем у меня женщин. Если этот текст был из тех, что она написала по дороге сюда, значит, так она представляла себе меня. На душе стало еще тяжелее - она ошибалась. С ней я не испытывал никакой повинности; наверное, я просто запугал ее, слишком часто и со слишком большим пиететом произнося слова "долг", "должен"... как она бесилась, когда я, вместо того, чтобы сказать "Вечером я хочу заехать к тебе" говорил "Вечером нужно заехать к тебе"; а для меня это были синонимы. От ее сердца я никуда не улетал и не мог улететь. Я просто этого не умел. От лица мужчин она тоже писала себя.

Столица встретила нас ненастьем. Лайнер замер; Стася, поднявшись, набросила плащ. Он был еще чуть влажным. И багаж ее был еще чуть влажным тот же косой, холодный дождь, который напитал его влагой поутру, окатывал его теперь, вечером, когда носильщик, покряхтывая и покрикивая "Поберегись!", катил его к стоянке таксомоторов. Дождь то притихал, то, повинуясь злобному сумасбродству порывов ветра, вновь набрасывался из промозглой тьмы, он шел волнами, и недавнее грузинское сияние уже казалось мимолетным радужным сполохом, привидевшемся во сне. Засунув руки в карманы грошового китайского плащика, небрежно набросив капюшон и даже не утрудившись застегнуться, Стася в легких туфельках шагала прямо по ледяному кипению черных луж.

– Не простудилась бы ты, Стасенька.

Она будто не слышала. В бешеном свете посадочных огней ее лицо призрачно искрилось. Она так и не повернулась ко мне. Мы так и не поцеловались на прощанье. Хотя меня никто не встречал. Над нами то и дело с протяжным шипящим шумом планировали идущие на посадку корабли, их позиционные огни едва пробивались через нашпигованный водою воздух. Мы с носильщиком перегрузили Стасин багаж, я сунул парню целковый ("Премного благодарен-с..."), стася молча шагнула в кабину, молча захлопнула дверцу и таксомотор повез ее в скромную квартирку, которую она вот уж год снимала в третьем этаже приличного дома на Каменноостровском; а я, ладонью сгоняя воду с лица, вернулся в здание аэровокзала, сдал на хранение свой саквояж - я чувствовал, мне скоро снова лететь, и из автомата позвонил в министерство.