Граждане неба. Путешествие к пустынникам Кавказких гор
Шрифт:
– Почему? – удивился я.
– Боятся интеллигентов. Игумен, узнав, что я чиновник, сказал: вот вы поживете в монастыре, а потом всех нас в газетах опишете.
Когда такой же вопрос: «Почему в монастырь неохотно принимают интеллигентов?» – я задал потом пустыннику о. Никифору, он ответил мне иначе:
– Ничего не выходит из них!
До поступления в монастырь о. Нафанаил некоторое время жил у пустынников, Узнав, что именно меня интересует, он сказал:
– Вы не найдете у них того, что ищете… Они знают духовный путь теоретически, сами внутренно его не проходили. Да если бы и проходили, то недостаточно развиты, чтобы суметь рассказать вам об этом.
Прощаясь и еще раз извиняясь за недоразумение с «членом Государственной Думы», он очень искренно сказал мне:
– Я немного чувствую, что вам нужно, и мне глубоко жаль вас, потому что я знаю, что вы этого не получите.
Я не мог спорить с ним, потому что не знал еще тогда, до какой степени он был не прав…
Звание члена Государственной Думы возымело свое действие.
Утром новый визит: монах со Старого Афона.
Старый, старый старичок. Глаза печальные, сосредоточенные, личико маленькое, в руках конверт с какими-то бумагами.
– Как ваше святое имечко? – спросил он, низко кланяясь и рукой касаясь земли.
Я сказал. Пододвинул ему стул и попросил сесть.
– Аминь! – произнес старичок и сел.
Дело было очень простое. Он показал мне извещение Антония Булатовича о прощении афонских монахов и письмо его, в котором говорилось, что возбуждено ходатайство о разрешении поселиться всем изгнанным староафонским монахам в одном кавказском монастыре. Пока разрешение не получено, если некуда приютиться, надо явиться в Москву, к епископу Модесту, он назначит монастырь для временного пребывания.
– Как же быть-то? – спросил старичок, не переводя на меня своих печальных глаз.
Я стал объяснять, что монахов действительно простили, что Антоний Булатович хлопочет о своем монастыре, что пока можно жить где угодно, а если негде, надо ехать в Москву, к епископу Модесту, – он устроит.
Старичок вздыхал, губы его шевелились, и тихим шепотом он говорил:
– Господи, Иисусе Христе… помилуй нас, грешных…
Меня, видимо, и слушал, и не слушал.
Я спросил его:
– Вам хорошо здесь жить?
Старичок встрепенулся и быстро сказал:
– Хорошо. Слава Тебе, Господи…
– Не гонят вас и дальше разрешают жить?
– Разрешают… ничего…
– Ну, значит, и живите, пока не решится вопрос о своем монастыре.
Очевидно, он понял. Обрадовался, как ребенок.
– Так и жить, как живу? А потом свой монастырь будет и соберут нас… Спаси Господи… Спаси Господи…
Он поспешно встал, опять поклонился до земли и вышел.
II. Дилижанс Сухум – Цебельда
В коридоре меня ждал о. Иларион. Улыбаясь и заглядывая в глаза, он сообщил, что «о. Иван пошел вперед занять место в дилижансе и попросить, чтобы нас подождали».
Нечего делать, пришлось идти с о. Иларионом.
Дорога за ночь стала еще хуже. С трудом приходится балансировать и вытаскивать ноги из глины. Но на небе ясно. День будет хороший.
Отец Иларион не утерпел, чтобы не сказать мне нечто приятное.
– Это вам Господь погоду посылает…
Я старался его не слушать.
В дилижансе он сел против меня и все время заговаривал:
– А к нам в Адлер приедете? Я могу подождать вас. Показать наши места…
– Благодарю вас.
– А потом куда, в Москву?
– В Москву.
– Я могу подождать вас. Вместе бы поехали.
– Благодарю вас.
На станции «Можарка» у нас с о. Иваном пересадка на дилижанс Сухум-Цебельда. Отец Иларион попрощался с нами довольно холодно и поехал дальше.
Ждать не пришлось. Два дилижанса из Сухума на Цебельду уже стояли на станции. Но мест нет! Сидят буквально на коленях друг у друга. После горячих споров на разных языках нас усаживают за двойную плату. Меня – на козлах одного дилижанса, о. Ивана – на крышу другого. Мой возница, маленький широкоплечий мингрел, спустился куда-то вниз и сел на оглобли, растопырив ноги. На козлах, кроме меня, сидело еще три пассажира!
– В тесноте, да не в обиде! – смеюсь я о. Ивану, когда он заботливо подбегает ко мне посмотреть, как я «устроился».
Возница, видимо, ничего не понимает, но, глядя на нас, скалит зубы от удовольствия.
И вот, наконец, мы едем!
На козлах оказалось сидеть совсем не так плохо: гораздо лучше, чем внутри дилижанса. Четверка лошадей летит под гору во весь дух, и в лицо дует свежий утренний ветер. Небо ясное. И только над вершинами еще не очень высоких гор неподвижно стоят облака.
Возница очень веселый, видимо желая доставить мне удовольствие и щегольнуть знанием русского языка, поет:
Ветер дует, доздик лиет…
Солдат в лиес сибэ идот.
И хитро посматривает на меня снизу вверх.
– Где это вы выучились?
– Кыеве, – улыбается он. – А ви гдэ учились?
– В Москве.
– Тц-эх! В Москве богатые живут!
– Всякие есть.
– Нэт! Как из Москвы едет – богатый барин!
Увидав фотографический аппарат, он на каждой остановке говорил:
– Снимай! Снимай!
– Да я уж снял.
– Еще снимай!
Несколько раз нам приходилось слезать с дилижанса и идти пешком в гору. Подъем был не очень крут, но лошади не могли свезти такого количества пассажиров.
Отец Иларион оказался прав: погода разгулялась окончательно, и идти пешком даже приятнее, чем ехать. Задний дилижанс несколько отставал, но о. Иван догонял меня, и мы шли вместе.
Мне очень хотелось узнать отношение о. Ивана к о. Илариону, и я спросил:
– Неужели и вы дали о. Илариону свою подпись?
– Я не давал, но, оказывается, кто-то за меня расписался.
– Что же, вы так и оставите это?
– Да ведь все пустынники против монастыря. По-моему, надо что-нибудь предпринять, чтобы о. Иларион больше не ездил в Москву, а подпись – дело маленькое.
– Давно он хлопочет?
– Начал еще старый Иларион, но потом раздумал. После него о. Хрисанф, пустынник (теперь священником в Петрограде), думал небольшую обитель устроить. А тут взялся Иларион. Измучил нас всех, каждый месяц ходил: давай да давай подписи. Мира не стало у нас. Споры да пересуды. Пустынники и решили: пусть хлопочет, только бы в покое оставил. А теперь видим, что худо может быть, а помочь как, не знаем.