Чтение онлайн

На следующий вечер пришел Беранже с бутылкой святой воды. Он показал ее всем: маме, Мишель, Пичо, Клоду, — всем, кто находился в комнате, предупредив, что не следует говорить отцу, что ему предлагают выпить. Потом он пошел к отцу и обратился к нему:

— Выпьем немного, Эдуард. — Он поднес бутылку к его губам и влил немного воды прямо ему в рот, подождал, пока он проглотит, потом еще и еще, пока отец не замотал головой, давая понять, что не может больше пить. Но почти сразу же он отвернулся к стене и спокойно заснул.

— И что теперь? — нетерпеливо спросил Клод, ожидавший, что отец тут же поднимется с кровати, как святой Лазарь.

— Теперь мы должны ждать, — спокойно ответил Беранже.

И мы ждали. Терпеливо ждали. Мать и Клод заснули у кровати отца, а я осталась дежурить. В какой-то момент мне казалось, что отец вот-вот перестанет дышать, и вдруг произошло чудо, которого мы все так ждали. Он почувствовал себя лучше. Я продолжала постоянно менять ему компрессы и давала свежее питье, а ведь я уже почти совсем отчаялась, решила, что небеса несправедливы к нам и заберут отца. Но дыхание его стало чище, а взгляд — яснее. И вдруг, когда я, устав, заснула, он разбудил меня своим шепотом:

— У тебя, наверное, уже шея затекла, иди поспи, — прошептал он, поглаживая меня по голове.

Со следующего дня он пошел на поправку. В тот день он съел хороший обед, подобрав ложкой все, что оставалось в тарелке. А за несколько последующих он окреп по-настоящему и уже почти через неделю совсем поправился. Первое, что он сделал, — это вышел на крыльцо и вдохнул свежего воздуха.

Беранже говорил о выздоровлении отца как о чуде и беспрестанно молился Святой Деве Марии и нас взывал к тому же. Я прониклась к Церкви большим уважением. Это действительно было первым чудом, которое я видела своими глазами, а не слепо верила рассказам Беранже, как раньше.

Вскоре я снова увидела сову, но уже не придала ей значения. Хотя мне показалось странным, почему я снова вижу ее. За отца я совсем не волновалась, но, поскольку совы все же предвестники смерти в наших краях, я невольно отметила ее появление.

Вся деревня праздновала выздоровление отца. Я же теперь верила всему, что прежде слышала от Беранже или от других людей о чудесном выздоровлении кого-то или просто о каких-либо странных вещах. И молилась, молилась, молилась. Я задавалась вопросами «А что, если…» и отвечала себе на них сама, начиная со слова «возможно» или «наверное».

Доктор, лечивший отца, был очень удивлен и очень рад, что состояние, из которого выкарабкаться было уже совершенно невозможно, отступило, даря отцу вторую жизнь. Он все никак не мог понять, как так получилось, и вел долгие разговоры с Беранже, а тот расплывчато отвечал:

— На все воля Божья.

Сам же отец подшучивал так:

— Это произошло потому, что я зять священника.

— Заткнись, Эдуард, — прикрикивала на него мать, — не слушайте его, доктор.

— Я вам скажу еще кое-что, — продолжал врач, — если вы не почините этот дом, то точно все скоро умрете. У вас сквозняк гуляет там и тут. Я не представляю себе, как вы вообще можете жить в таком доме.

Но на ремонт у нас не было денег, не говоря уже о том, чтобы перебраться в какое-либо другое место. А дом действительно был в ужасном состоянии. В еще более ужасном, чем был, когда мы только переехали сюда. Штукатурка обсыпалась, местами вываливались некоторые камни, окна и двери покосились, над входной дверью, в стенных прорехах, голуби вили гнезда.

— Да его уже и не стоит чинить, — сказал как-то одним зимним вечером Клод. — Забудьте. Сегодня приведешь в порядок то, что сломано, а уже завтра сломается что-нибудь еще. Этот дом такой же старый, как и замок.

— А почему бы вам не переехать ко мне? — предложил Беранже, отпивая немного свежего вина, которое приготовила мать, уютно устроившись в кресле у камина.

Отец не отрывал глаз от огня.

— Согласитесь, это здорово облегчит вашу жизнь сейчас, — продолжал Беранже. — Эдуард совсем поправится, и вы сможете постепенно ремонтировать свой дом, живя у меня.

Мать присела на краешек стула, положила руки на колени и посмотрела на отца. В комнате воцарилось молчание. Все ждали решения отца. И вот он заговорил:

— Это очень великодушное предложение, — начал он.

— Вы думаете о том, как бы его отклонить, Эдуард? — спросил Беранже, хитро поглядывая на отца.

— А вы хорошо меня знаете, святой отец. Я всегда подозреваю альтруистов.

Беранже не отступал:

— У меня есть лишние комнаты, у вас будет все, что вам нужно, — и, видя, что мой отец все еще не готов согласиться, продолжил: — Вы все — моя семья здесь.

Мы переехали через месяц, когда настала зима. Помещение было не намного больше, чем наш дом, но очень удобным и теплым. Верхнюю, самую большую комнату заняли мои родители, там они устроили свою спальню, я заняла маленькую комнатку рядом с кухней. Клод спал в гостиной, поскольку он был уже достаточно взрослым и часто посещал таверну, не редко приходя пьяным, но никто не делал ему замечаний. Всем хватало места.

Атмосфера дома Беранже действовала на меня очень положительно. Я стала больше молиться и рассуждать о Боге и всех святых. Мои отношения с Беранже были ровными, я перестала думать о том, что наши отношения неестественные. Я просто жила.

Но вскоре я стала замечать, что постоянно ощущаю присутствие Беранже. Я узнавала его по шагам, когда он входил на кухню, в то время, как я там готовила; когда он был наверху в своем кабинете, то по моим рукам бегали мурашки, словно подталкивали меня подняться. Когда он произносил мое имя, мне казалось, что он касается меня своим голосом. Я стала ронять предметы, когда он оказывался рядом со мной и смотрел на то, что я делала; я чувствовала его запах от полотенец, которыми он вытирался, от постели, в которой он спал. Я ощущала, как сливаюсь с ним, чувствуя себя его неотъемлемой частью. Но я заметила, что и с ним происходит нечто подобное. Он все чаще прикасался ко мне, внимательно смотрел на меня, не говоря ни слова, подходил ко мне совсем близко.

Когда я подавала еду, он как будто бы случайно мог вскользь приобнять меня за талию. Если я резала овощи к обеду, сидя за столом, он мог подойти ко мне и положить руки на плечи, и тогда я останавливалась, потому что в голове творилась такая сумятица, что я могла порезаться. Когда он находился рядом, я могла думать только о нем и ни о чем более, впрочем, и когда он отсутствовал — тоже.

Но он мог управлять своими желаниями. Он явно часто думал о близости со мной, но не позволял себе ничего лишнего. Иногда мне даже казалось, что он забавляется, глядя на то, как я сгораю от желания и любви.

Наше общение всегда было подчеркнуто отстраненно-вежливым, а я любила его все сильней и сильней. Он же становился все неприступнее.

Мы жили вместе долгое время, мы стали уже почти как одна семья. Отец совсем уже поправился. Отношения стали такими теплыми и какими-то семейными, что Беранже иногда даже добродушно поругивался с моей матерью. Бывало, они спорили о чем-то, и, когда Беранже начинал одерживать в споре верх, мать не выдерживала и принималась всерьез на него ругаться — он же по-доброму подтрунивал над ней. Я смотрела на них, и мне было так весело и хорошо на душе.