Чтение онлайн

При упоминании конкурента в голосе Чиппендейла зазвучали стальные нотки.

— Элис Гудчайлд хитрит. Откуда ей знать, какие суда войдут в док? Однако я не намерен подбирать объедки со стола Седдона. Пусть он за мной подбирает. Передай, что я зайду к ней 27 декабря, после дня подарков. [3]

— Я должен сопровождать вас?

Чиппендейл не отвечал, взирая на меня с загадочным выражением.

— Ты думаешь, это возможно? — наконец произнес он. — Ведь тебя здесь не будет.

Последовала очередная затяжная пауза. Чиппендейл вновь взял ручку, обмакнул ее в чернила, добавил последний завиток к гребню секретера и откинулся в кресле, любуясь своей работой. По тому, как он кривил губы, я заключил, что эскиз не принес ему удовлетворения. И все же насколько верно мое суждение? Я знал его не хуже и не лучше, чем все остальные: в сущности, знал очень плохо, поскольку человек он был скрытный. За семь лет ученичества и год работы под его началом я выяснил о нем только то, что он часто подвержен меланхолии, всегда замкнут и откровенен лишь в желании быть первым в своем ремесле.

Тем не менее я редко видел его таким угнетенным, каким он мне казался сегодня. Может, какая-то новая невыразимая печаль омрачила его жизнь? Может, ему требуется мое участие? Я отвечал более кротко, чем прежде, из уважения к его горю, искренне полагая, что он глубоко страдает.

— Простите, сэр, я сделаю все, что вы попросите. Но я не понимаю вас.

Чиппендейл смотрел в окно, устремив взгляд в непроницаемую черноту, словно наблюдая за неким демоном, которого видел только он один. Он обратил ко мне лицо, и мимолетное выражение в его глазах навело меня на мысль, что я зря ему сочувствую. Я понял, что должен испытывать не сострадание, а трепет. Ибо убежден, что в то мгновение я различил нечто безобразное — равнодушие и безжалостность, железную волю, не терпящую неповиновения. Через секунду его лицо вновь приобрело присущее ему выражение властной неприступности. Неужели мне все это просто привиделось?

— Я послал за тобой вот зачем, Натаниел. Кроме того, что мне требовалось узнать, нашел ли ты для меня дерево, я также хотел сообщить тебе, что ты будешь надзирать за установкой библиотеки лорда Монтфорта в Хорсхите. Ее отправили на этой неделе. Ты поедешь следом сразу же после Рождества.

Признаюсь, что это распоряжение потрясло меня столь же сильно, как и холодная ярость, которую я только что созерцал. Что заставило Чиппендейла принять такое решение? Деспотом он был всегда, но непредсказуемость демонстрировал крайне редко. Я не имел отношения к заказу Монтфорта. Знал только, что девять месяцев назад лорд Монтфорт, богатый аристократ и владелец поместья в Кембриджшире, сколотивший состояние на сахарных плантациях, заказал библиотеку неслыханной роскоши для своего загородного особняка. Воплотить в жизнь его замысел — дорогостоящий книжный шкаф громадных размеров и сложнейшей конструкции — было поручено моему лучшему другу и такому же наемному ремесленнику, как и я, Джону Партриджу.

— А как же Партридж? Он ведь только этим и занимался последние месяцы. Конечно, он сам должен ехать в Кембридж и довести там до ума свой замечательный — даже вы не станете этого отрицать, — замечательный шедевр, — с жаром отвечал я.

— Партридж отсутствует уже неделю.

— Он вернется. — Я знал, что моего друга нет в мастерской, и был немало тем обеспокоен, ибо причину его отсутствия мне никто не сообщил.

Чиппендейл сердито посмотрел на меня.

— Сегодня мне стало известно, что он тяжело болен. Монтфорт требует, чтобы библиотека была готова к Новому году, и я не могу оскорбить его отказом.

— Но если вы объясните ему обстоятельства…

— Он не из тех, кто благосклонно взирает на подобные помехи. Отправишься к нему в день подарков. Экипаж отбывает в шесть пятнадцать от постоялого двора «Бель Соваж», [4] что на Ладгейт-Хилл. Пока ты будешь там, жалованье — ту же гинею в неделю — тебе будет выплачивать Монтфорт. Это все, Хопсон.

Чиппендейл сложил губы в надменную складку, пресекая всякие возражения. Он не сомневался в моем согласии, — возможно, принял его как должное, считая, что это так же естественно, как смена дня и ночи. Никакие мои доводы не смогли бы переубедить его. Пусть окончены семь лет ученичества, но я оставался его работником и был обязан подчиняться. Осмелься я возразить — и на мое место нашлись бы сотни ремесленников, таких же умелых краснодеревщиков, как и я. Не дожидаясь ответа, Чиппендейл кивком отпустил меня, потом застегнул свой черный сюртук и отправился к супруге, ждавшей его к ужину.

Оставшись один, я стоял, вытянувшись в струнку, и барабанил пальцами по коробке со свечами, борясь с отчаянием. Как же он не заметил моего волнения? Как не догадался, что своими планами походя перечеркнул все мои старания, принесшие столь важный для меня успех несколько часов назад?

Ответ, разумеется, был ясен. Мои переживания, даже если бы он ведал о них, заботили его не больше, чем раздавленная мокрица.

Позвольте мне объяснить, почему я так расстроился. Виновницей моего восторженного состояния была упомянутая выше Элис Гудчайлд, год назад возглавившая предприятие своего отца по торговле лесоматериалами. Я часто отмечал, как восхитительно она сложена, когда встречал ее в доках, где разгружали с судов древесину, но до сегодняшнего дня мне не представлялось случая побеседовать с ней, поскольку Чиппендейл, считая ее отца обманщиком, отказывался иметь с ним дело. Вообще-то робость перед девицами мне не свойственна, но Элис ни в чем не походила на тех, кто прежде разжигал во мне страсть (а таких, надо сказать, было немало). Высокая, стройная, она почти доставала мне до плеча и не обладала пышными формами, которые обычно приводили меня в восторг; огненно-рыжие волосы замечательно гармонировали с ее взрывным темпераментом. За ней укрепилась репутация недотроги — пожалуй, это был ее главный недостаток, — и не тем ли она заинтересовала меня? Я готов был выразить ей свое восхищение, но боялся, что она высмеет меня, как поднимала на смех всякого, кто делал ей неуместный комплимент: я не раз был тому свидетелем. А потом она, возможно, примет неприступный вид и вообще станет избегать меня. Я не был застенчив, не стеснялся заигрывать с женщинами, но и не был настолько глуп, чтобы напрашиваться на унижение. И все же, с самонадеянностью юнца, который чаще пользуется успехом, чем терпит поражение, я надеялся, что она не устоит перед моими чарами, если я выберу подходящий момент для выражения своих чувств.

Как я сказал, мне было известно, что Чиппендейл не жаловал лесной двор Гудчайлдов, поскольку считал их мошенниками. Тем не менее, когда он отправил меня на поиски пиломатериалов, я рассудил, что нет смысла идти к нашим обычным поставщикам, и решил попытать счастья у Гудчайлдов. Говоря по чести (хотя я едва ли признавался в том себе самому), меня влекла туда сама Элис, а не ее древесина. Однако я шагал к ее владениям с нарастающими опасениями в душе, и к тому времени, когда приблизился к центральному входу здания на Стрэнде, [5] который оказался закрыт, мужество уже стало покидать меня. Преисполненный решимости прежде уладить деловые вопросы и в ходе беседы оценить свои шансы на сердечном фронте, я свернул на аллею, ведущую к внутреннему двору.

В глубине двора из окна скромного домика со щипцовой крышей струился свет. Я постучал в дверь и получил приглашение войти. Элис Гудчайлд сидела за дубовым столом с откидной крышкой в передней гостиной — небольшом помещении с низким потолком, где царил ужасающий беспорядок. Перед ней лежали раскрытые конторские книги. На другом конце стола я увидел подростка; он спрягал латинские глаголы. Яркий огонь в камине и чадящая восковая свеча отбрасывали на их лица желтое сияние, но большая часть неубранной комнаты скрывалась в уютной тени. Тем не менее я разглядел вдоль стен кипы бухгалтерских книг и бумаг, громоздившихся вперемешку со сломанным стулом, оловянным чайником, разнородной глиняной посудой и двумя подсвечниками с незажженными свечами. Из открытой двери, ведущей в кухню, слышался неприятный запах горелого.

— Не взыщите, что пришел к вам сюда, мисс Гудчайлд, — обратился я к ней, поклонившись. — Я думал застать вас в конторе.

Она, казалось, растерялась, увидев меня в своем жилище, но не спросила, по какому делу я пришел.

— Добрый день, мистер Хопсон. Мы сегодня закрылись раньше. Мой десятник уехал к семье на Рождество, — только и сказала она.

— Мне не следовало приходить… Вы, я вижу, заняты. — Я показал на заваленный бумагами стол.

— Да, копаюсь в своих книгах. — Она помолчала, глядя на тени в неразберихе бумаг, посуды и книг, и, смущенно улыбнувшись, добавила: — Извините, что принимаю вас так. У нас с братом редко бывают гости, а что касается запаха, наш ужин подгорел, пока я возилась со счетами.

Я не мог не отметить, что едкий смрад и груды бумаг, которыми были завалены все поверхности, ничуть не умаляли очарования ее мимолетной улыбки. Ее карие глаза засветились теплом, лицо прелестно обрамляли несколько пушистых рыжих завитков, выбившихся из-под чепца. Будь это любая другая женщина, я не раздумывая открыл бы ей свое сердце — сделал бы комплимент, наговорил кучу любезностей, — но, памятуя о ее остром языке, воздержался от ухаживаний.

— Вам незачем извиняться, мисс Гудчайлд, — учтиво отвечал я. — У вас здесь очень мило. Пожалуй, мне лучше прийти в другой раз, когда вам будет удобно. Я хотел бы обсудить возможность поставок древесины для мистера Чиппендейла.