Чтение онлайн

— Ничего, что я без стука? — В его голосе ни намека на сожаление или раскаяние. — Хотел убедиться, что ты хорошо устроилась.

Его взгляд на меня снизу-вверх…

Хочется обхватить себя руками, потому что это словно с меня снимают кожу, причем не раздевая, мастерски, почти безболезненно.

— Хочешь? — Гарик протягивает бутылку.

— Сухое?

Он кивает.

— Спасибо, нет.

— Ты должна попробовать, — настаивает он, подзывая меня пальцем, словно какую-то девочку-служку.

Стою на месте и все-таки кладу руки себе на плечи — какой-никакой, а щит. По крайней мере, так не видно, что под пижамой у меня ничего, кроме веснушек и родинки над пупком на голой коже.

Гарик пожимает плечами, прикладывает горлышко к губам и делает несколько жадных глотков. Я помню вкусы красных сухих вин и невольно морщусь от оскомины. Когда мой жених слизывает с губ рубиновую влагу, не могу отделаться от мысли, что, будь у него темные и длинные волосы, он был бы похож на Тома Хидлстона в «Выживут только любовники»: такой же меланхоличный пресытившийся жизнью древний вампир с внешностью готического принца.

Я подхожу к нему, беру бутылку и, стараясь не поперхнуться под изучающим взглядом, заставляю себя сделать глоток.

Морщусь, чихаю и фыркаю.

— Господи, как можно пить эту гадость? — смеюсь, промокая губы тыльной стороной ладони.

— Эта гадость стоит в десять раз дороже, чем твоя пижама из магазина для бедных.

— Это дорогая пижама, — морщу нос. — А ты — сноб и пижон.

Гарик отбирает у меня вино и снова отхлебывает.

И это выглядит так… Ну, как будто через горлышко бутылки мы передали друг другу поцелуй.

— В последний раз женщина была в моем доме очень давно. — Он внезапно меняет тему и я, предвидя нескорый сон, сажусь около кровати прямо на пол, скрещивая ноги по-турецки. — Я отвык. Мне не по себе.

— Клянусь не приставать, — смеюсь, прикладывая руку к сердцу. И все же не могу не уточнить: — Та последняя девушка… Это она тебе изменила?

Гарик морщит лоб, как будто ему тяжело вспомнить, о ком вообще речь.

Учитывая то, что он собирался подарить ей кольцо, это как-то странно.

— Нет, — наконец, отвечает он. — Эльмира была здесь. Она бросила меня вон в том углу, — указывает пальцем куда-то мне за спину. — Тогда там стояло большое зеркало, я швырнул в него стакан и… Было много осколков. Пришлось вызывать врача.

Мне не по себе от того, что придется жить в комнате с такой историей, но какая в общем разница, если я — не она?

— Всю мебель заменили, — как бы угадывает ход моих мыслей Гарик. — Стены ободрали до кладки и все заново перекрасили. Так что не парься.

— Похоже, что меня это волнует?

Не понятно почему, но я сама тянусь за бутылкой и так же фыркаю после того, как терпкая жидкость скользит по моему горлу. Это какое-то странное вино — я не получаю от него удовольствия, но хочется еще.

— Ты надерешься, — тихо посмеивается Гарик, и я демонстративно прижимаю бутылку к груди. Обхватывая ее руками почти как младенца. — Почему не носишь украшение, которое я подарил?

С удивлением выпячиваю руку с кольцом.

— Я имел ввиду… — Гарик проводит пальцем у основания шеи.

— Ну, я не ложусь в постель в украшениях.

Он почему-то снова хмурится, а потом не спеша, как хищник, который боится спугнуть добычу, переползает ко мне на пол, садится рядом, но между нами все равно остается просвет, благодаря которому мы не касаемся друг друга.

— Ты ее любил?

— Эльмиру? — Гарик отбирает бутылку и жадно выпивает половину оставшегося вина. — А ты любила своего предателя?

— Нет. — Кажется, мой ответ слишком быстрый, чтобы слепо верить в его искренность. Но я буду стоять на своем, даже если это сильно смахивает на самообман. — Нет, не любила. Но и зеркала бы ради него бить не стала, знаешь ли.

— Я — слабак, — в голосе Гарика — концентрат чистой иронии. — Не умею уничтожать людей, только порчу мебель.

Бутылка снова перекочевывает ко мне, и на этот раз я даже не морщусь, когда пью.

— Можешь думать что хочешь, — говорю, глядя перед собой: Гарику, Призраку или им обоим. — Я не сладкая девочка.

— Ты именно такая, — отмахивается он.

— А ты не воображай, будто чертов Вольф Мессинг.

— Тогда я буду звать тебя Мата-Хари, — продолжает поддергивать Гарик.

— Намекаешь, что я выгляжу как располневшая стриптизерша? — Из меня снова вырывается дурацкий нервный смешок. Надо поработать над этой дурной привычкой, она явно совсем не сочетается с украшениями от «Тиффани» и мужем-вампиром. — Божечки, кажется, я правда надралась. Почти не спала прошлую ночь.

— По какой-то пикантной причине? — тоже нервно посмеивается он.

— Поздравляю, — салютую ему бутылкой, — ты тоже надрался. Нет, я просто проревела из-за… ну, в общем…

— Ясно, — Гарик милосердно дает понять, что продолжать совсем не обязательно — он и так все понял. — Давай, уложу тебя в постель.

Мне приятно, когда он, несмотря на свою худобу, без проблем и усилий берет меня на руки, осторожно укладывает в кровать и накидывает сверху ворох одеял.

— Это акт любви и заботы? — не могу удержаться от уже насквозь идиотской пьяной шутки.

Я всегда шучу, когда нервничаю.

И чем больше не в своей тарелке — тем больше шучу.

— Это акт гостеприимства, Маша, — уже почти сквозь сон слышу его совершенно безучастный и абсолютно трезвый голос, но почему-то совершенно не предаю значения этой резкой перемене.

Но прежде, чем провалиться в сон на полном серьезе даю себе зарок утром проверить шею, нет ли там двух ранок от укуса.

— Машка, я… я!..

Ленку переполняют чувства, она чуть не попрыгивает на стуле в кофейне, куда сама же меня притащила, после моих недельных отказов принять ее благодарность «хоть в какой-то материальной форме».

Уже неделю она — штатный сотрудник «ОлМакс». Сидит в кабинете напротив, и не упускает возможности поймать меня то в коридоре, то в женском туалете, потому что я всячески отгораживаюсь от нашего общения на работе под предлогом: «Ты же понимаешь, что сразу пойдут разговоры, будто мы болтаем вместо того, чтобы работать». На фоне случившегося в «ТриЛимб» мои опасения выглядят вполне логичными, хоть Ленка при каждом удобном случае давала понять, что уверена — мы не видимся за пределами офиса только потому, что я до сих пор на нее дуюсь.