Грешники
Шрифт:
Лена вздрогнула, быстро повернулась и глянула новым, непривычным, поразившим Шажкова взглядом загнанного животного, излучающим ужас и покорность одновременно. Она быстро переводила взгляд с Шажкова на телефон и обратно и, заикаясь, пыталась что-то произнести, но лишь отчаянно жестикулировала руками. Потом схватила со стола аппаратик, сдёрнула крышку, вытолкнула сим-карту и согнула её пополам: «Всё. Видишь — всё. Больше он не позвонит. Всё!»
В душе у Шажкова разливался стыд, и одна единственная мысль сверлила голову: «Как после всего этого жить дальше? Простит ли?»
Но это было не последнее испытание, которым подверглись их отношения той осенью. Когда Шажков, периодически, заезжавший к Лене на квартиру с «контрольными визитами», обнаружил у неё в почтовом ящике ещё несколько писем от Димы Стрепетова, его терпению, казалось, пришёл конец. Он не знал, как гонят из дома неверных жён, но твёрдо решил расстаться с Леной и выпроводить её из своего жилища. С этой мыслью Шажков вошёл в квартиру, где уже не ничто не дышало для него былым счастьем.
Он подошёл к Лене, мгновенно всё понявшей из его взгляда, кинул письма на диван, где она сидела, завернувшись в платок, и сказал коротко: «Уходи».
Лена как будто только этого и ждала. Она встала, молча прошла мимо Шажкова в коридор и стала надевать сапоги.
— Тебе не стыдно? — чтобы что-нибудь сказать, спросил Валентин.
— Стыдно. Я виновата перед тобой. Я не справилась. Я не смогла, — мёртвым хриплым голосом произнесла Лена. Её голос показался Валентину столь диссонансным и отталкивающим, что в душе замутилась ничем не мотивированная злость.
— С чем не справилась? — потемнев лицом, спросил он.
— Ни с чем я не справилась. Так мне и надо. Но ты здесь ни при чём. Ты — ни при чём!
Лучше бы она не говорила это таким голосом. То, что слетало с её бледных губ, слышалось Шажкову вороньим карканьем. Валентин не понимал, что она говорила, он только вздрагивал от каждого звука её голоса как от скрежета расстроенного и брошенного в помойку прекрасного музыкального инструмента. И вот он, переполненный ядом, отравленный звуковой фальшью, замаранный собственной невнятной виной, с плеча замахнулся на Лену, и его ладонь, как в замедленной съёмке, полетела к её щеке. При этом он не чувствовал ни презрения, ни равнодушия, которые, как ему казалось раньше, должны сопутствовать мужскому рукоприкладству. Он чувствовал ненависть. Лютую ненависть и невозможность остановиться. Шажкову казалось, что если он сейчас ударит Лену, то он уже не остановится, а будет бить и бить, а потом закончит неудачное времяпрепровождение на этой бренной земле каким-нибудь из известных способов.
У неё в глазах не было страха, а было удивление, казалось, от страшной догадки: «и ты такой же!» Она моргнула, и её взгляд вдруг стал другим. В нём Шажкову читалась теперь вина, но не та вина, которая видится во взгляде, про который говорят «как у побитой собаки». Нет, во взгляде у Лены Окладниковой виделось спокойствие и готовность принять неизбежное, читались одновременно и нарастающая отчуждённость и разливающаяся нежность. Внутреннее понимание, что всё кончилось, смирение с этим и прощение — вот что читалось Шажкову в её глазах, когда его ладонь летела к её щеке.
«Так вот оно как, — пронеслось в голове Валентина, — материализация расхожей фразы „от любви до ненависти — один шаг“». Потом он подумал: «Не слишком ли я сильно? Ведь ей будет больно». И нажал на тормоз. Все его мышцы враз вспухли, отворачивая тело вбок, отводя руку и гася набранную инерцию. Шажков больно чиркнул пальцами по косяку двери и, не сумев полностью вывернуться, толкнул Лену плечом, чуть не сшибив с ног, но удержался на ногах и в последний момент поддержал и её под локоть, не дав упасть. Поняв, что всё обошлось, и не взглянув больше на Лену, без единой мысли в голове Валентин быстро прошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Он постоял, прислушиваясь, пока не услышал, как щёлкнул замок входной двери и всё погрузилось в тишину. Шажков глубоко вздохнул, чувствуя разливающуюся по телу усталость, сел на диван, потом лёг, перевернулся на живот, вытянулся и, положив под себя обе руки, провалился в небытие.
3
Плотные тяжёлые облака волнами уходили к линии горизонта, которая казалась прочерченной по линейке острым карандашом. Ниже горизонта — невыразительная серая поверхность Финского залива. Далёкую перспективу впереди замыкал серповидный изгиб береговой линии с белыми пятнышками зданий, расположенных на берегу где-то в районе Сестрорецкого курорта. Справа вдалеке из серой воды вырастали еле заметные контуры строений, дымовых труб и гидротехнических сооружений Кронштадта. Отчетливо виднелся напёрсточек Кронштадского собора.
На переднем плане — россыпи больших и малых камней на песке и в мелкой воде с пучками чёрных водорослей, живописно разложенных вдоль кромки берега. Холодно и безветренно. Кажется, что ещё чуть-чуть, и подморозит.
Шажков и Окладникова уже больше часа шли по пустынному берегу в направлении города. Они приехали в Репино по нижнему шоссе, подъехали к кафе «Дилижан» и обнаружили его закрытым с забитыми окнами. Не то чтобы Валентин сильно расстроился по этому поводу. Ему не хотелось ни с кем встречаться, даже с Ваграмом, который стал бы отвешивать шумные (и совершенно искренние) комплименты Лене, а потом втянул бы Валю в философские беседы, суть которых сводилась к тому, как хорошо быть хозяином своей судьбы.
Они проехали дальше в Комарово, где Валентин припарковал машину на съезде к заливу и предложил Лене прогуляться обратно до Репино и возвратиться потом к месту парковки на рейсовом автобусе. Несмотря на необычность предложения, Лена не возразила, и, бросив автомобиль, они вышли на холодный пляж и пошли по плотному песку вдоль самой воды: она — натянув на брови шерстяную шапочку и прикрыв рот шарфом, а он — плотно обмотав вокруг шеи почти не греющее кашне.
Валя с Леной приехали в Репино спасать свою любовь. После памятной сцены, казавшейся теперь, по прошествии недели, сюрреалистической и почти нереальной, Лена уехала к себе, и они с Валентином сутки не общались, переживая случившееся и пытаясь привести себя в порядок. Шажков чувствовал опустошение и острую потребность начать всё снова. Он, казалось, до дна выдавил из себя гадость и злость и почти потушил мучившую его маниакальную подозрительность. Сказать, что он чувствовал и переживал свою вину за случившееся — значит ничего не сказать. Когда он приехал к Лене просить прощения, чисто выбритый, в белой рубашке, как перед свадьбой или перед смертью, он стоял против неё и не мог выговорить ни слова. В левой половине груди разливалась томящая слабость, горло саднило, как при начинающейся ангине, а рот связало колючей сухостью. Как только он, чуть не разжевав собственный язык, попытался начать оправдательную речь, его пробил кишечный спазм.
Вид у Шажкова в тот момент, наверное, был жалкий до омерзения, так как у Лены на измученном лице вдруг появилось отражение испуга, и она, быстро шагнув вперёд, обняла Валю и замерла, уткнулась головой ему в плечо.
Чтобы хоть как-то развеять тяжёлые мысли, Шажков предложил Лене съездить в Репино, погулять у залива, может быть, пообедать у Ваграма, заведение которого — кафе «Дилижан» — они почти каждый день посещали в свой памятный июльский honeymoon.
— Я могу Тертерьянцам позвонить, — тут же предложила Лена.
— Не надо, — ответил Валентин, — давай без Тертерьянцев. Вообще без никого хочется. Может быть, и к Ваграму не стоит заходить.
— Хорошо, как ты скажешь. Если что, так я Тертерьянцам после позвоню, задним числом. Всё равно они узнают, если мы к Ваграму зайдём.
Между нижним шоссе и берегом залива размещались рестораны и кафе, летом всегда наполненные состоятельной публикой, но не пустовавшие, к удивлению Валентина, и поздней осенью. Часть из них, конечно, была закрыта, но многие работали, и от них распространялся дразнящий запах дыма и шашлыка, особенно явственный в пустом холодном воздухе. Шажков и Окладникова шли молча, но Валентин чувствовал, что отчуждение спадает. Они постепенно настроились на одну волну и теперь ощущали друг друга, так что говорить было незачем. Валя от дразнящих запахов почувствовал голод и глянул на Лену, которая, дрогнув губами, чуть улыбнулась ему и слегка пожала плечами. Валентин указал глазами на сизый шашлычный дымок, струившийся между соснами, и приподнял брови. Лена опустила ресницы в знак согласия, а когда подняла — глаза её смотрели с улыбкой.