Чтение онлайн

– М-да. – Гольденберг снова взобрался на стол и склонил набок голову, уныло разглядывая Софью. – Скажите, пожалуйста, барышня… Может быть, вы петь умеете?

– Умею, – холодея от собственной наглости, сказала Софья. – Вы позволите?

Она подошла к заваленному разноцветным пыльным хламом фортепиано, подняла крышку, села и, взяв начальные аккорды, запела арию Татьяны из прогремевшей недавно в Москве оперы «Евгений Онегин».

В Большом императорском театре Софья не была никогда. Но сестра Анна оказывалась там часто и, приезжая в Грешневку, садилась за разбитое, расстроенное фортепиано, напевая партии из любимых опер. Как у всех сестер Грешневых, у Анны был великолепный слух и неплохой голос: с ее напева Софья знала все оперные новинки, идущие в столицах. Ария Татьяны понравилась ей больше других, и она все лето напевала ее, убирая дом, копаясь вместе с Марфой в огороде или расшивая гладью блузки или белье. Но сейчас она в первый раз пела арию в полный голос, прекрасно понимая при этом, что это исполнение вряд ли ее спасет. На самой высокой ноте она чуть было не рассмеялась: да как ей только в голову пришло проситься в актрисы, если она ни разу в жизни не была в театре и обо всем, что там происходит, знает лишь по рассказам сестры?! Софья взяла завершающий аккорд и, забыв снять с лица улыбку, повернулась к Гольденбергу. «Ну его… Сейчас прямо отсюда пойду ателье искать».

Гольденберг молчал. Молчал долго, не сводя с Софьи круглых птичьих глаз, и той уже становилось не по себе, когда антрепренер задумчиво спросил:

– Кто вам ставил голос, барышня? У кого вы занимались?

– Никто, – испуганно ответила Софья. – Со мной занималась сестра, она любит оперу…

– Хм-м… Кто же ваша сестра, позвольте узнать?

– Это не имеет значения. – Софья встала из-за фортепиано. Называть свою фамилию ей не хотелось; к тому же она вспомнила, что у нее нет паспорта, а антрепренер, возможно, захочет его увидеть.

– Позволите откланяться? Извините за отнятое время…

– Постойте, постойте… – Гольденберг нагнал ее уже на пороге. – Вы передумали?

– Н-нет…

– Ну, так вы приняты, вот же, право, наказание с этими девицами! Приходите завтра на репетицию, я представлю вас труппе. Разумеется, роли вы никакой не получите, у меня вон примы скандалы закатывают, а я ничего не могу сделать… Но статисткой – пожалуйста. Пять рублей в месяц. Вас устроит?

Софья кивнула, не веря тому, что все так удачно складывается. Пять рублей! Служба, пусть и статисткой, пусть и на подмостках! Свобода! Какое счастье, боже, какое счастье…

– Паспорта у вас, разумеется, нет? – деловито спросил Гольденберг. Софья молча кивнула. Но, видимо, на ее лице было написано такое изумление, что антрепренер усмехнулся:

– А чему вы удивляетесь? У меня почти все труппа беспаспортные, ведущий комик от полиции прячется! Такова доля актерская… Скажите, – вдруг снова забеспокоился он, – а родители вас разыскивать не будут? Вы вот сказали – сестра… Мне, знаете ли, неприятности не нужны, и так расхлебывать нечем.

Софья заверила его, что она круглая сирота и искать ее некому.

– А сестре я немедленно отпишу.

– Вот и слава богу, – успокоился Гольденберг. – Что ж, ступайте. Да… денег, я полагаю, у вас ни копейки?

Софья только беспомощно пожала плечами. Гольденберг скептически усмехнулся, нырнул в ящик стола и извлек оттуда пятирублевую ассигнацию.

– Вот… возьмите пока в счет жалованья. И не вздумайте идти в гостиницу, там дерут, как с английских лордов! Снимете комнату с кем-нибудь из статисток напополам. Все, ступайте… И так сколько времени ушло… Репетиция вот-вот начнется… А вечером приходите на спектакль, даем «Макбета», вам полезно будет посмотреть.

Софья сбивчиво поблагодарила и шмыгнула за дверь. Хотелось плакать, смеяться от счастья и молиться.

Жизнь в Мартыновском приюте была монотонна, как дождь за окном. Каждый день был похож на другой: ранний подъем, уроки, работа, обед, прогулка, снова работа… Впрочем, довольно быстро выяснилось, что на занятиях Катерине Грешневой делать нечего: и Закон Божий, и историю она хорошо помнила после уроков со старшими сестрами в имении, владела четырьмя действиями арифметики, и приютское начальство решило, что незачем хорошей мастерице тратить время, бесцельно просиживая в классах. Теперь сразу после завтрака Катерина отправлялась в пустую «рабочую» и несколько часов кроила и вышивала в одиночестве, наслаждаясь этими часами, как самым большим удовольствием. Работала она хорошо, искренне стараясь, и воспитательницы не придирались к ней. По субботам появлялась Анна с целой охапкой вкусных вещей, долго сидела в обнимку с сестрой в «гостевой», звала ее к себе, но Катерина неизменно отказывалась: возможная встреча с покровителем сестры беспокоила ее. Анна, видимо, тоже думала об этом и не настаивала.

После уединенной жизни в Грешневке, где Катерина пропадала одна целыми днями то в лесу, то на реке, то в полях, постоянное присутствие рядом чужих людей мучило ее и не давало привыкнуть к этой новой жизни. Подруг у нее не появилось, но Катерину это не тяготило: среди тихих, безответных, запуганных девочек приюта не нашлось ни одной, которую ей хотелось бы видеть рядом с собой. В приюте процветало шпионство и ябедничество, девочки внимательно наблюдали за своими товарками и при первой же возможности бежали жаловаться воспитательницам. В «рабочей» у печки всегда стояло несколько наказанных. Время от времени туда попадала и Катерина, и всегда за одно и то же: за самовольные отлучки во время гуляний к пруду. Впрочем, довольно быстро она сообразила, что не стоит привлекать внимание Елены Васильевны к этим ее исчезновениям, и стала осторожнее: бегала к пруду не чаще раза в неделю и ненадолго. Несколько раз ей даже удавалось вернуться незамеченной.

Узел, спрятанный желтоглазым Васькой, пропал на другой же день, и, не найдя его, Катерина слегка расстроилась: значит, ее новый знакомый пришел в ее отсутствие, и неизвестно, появится ли еще когда-нибудь. Но через неделю Катерина опять нашла в кустах какие-то свертки; ей показалось, что это были рулоны материи. И снова на другой день они исчезли. Пробегав еще несколько дней к забору впустую, Катерина поняла наконец, что это бесполезно.

Васька появился неожиданно: в декабре, когда Москва уже была засыпана снегом и приютский сад стоял неподвижный, белый, а замерзший пруд можно было угадать только по нескольким пожухлым палкам рогоза, торчащим из-под снежного покрова. В приюте царила обычная лихорадка, начинавшаяся за несколько недель до рождественских праздников, спешно шились подарки для покровителей приюта, старшие воспитанницы были завалены заказами: работы приютских были известны в городе, и у них охотно покупали изящно вышитое белье, платки и блузки. Катерина вместе с другими старшими, освобожденными на эти дни от занятий, не поднимала головы от шитья и вставала от рабочего стола с синими и зелеными пятнами перед глазами. Их давно уже не наказывали даже за серьезные провинности: не было времени подпирать печку. Мастерицы, захваченные работой, отказывались даже выходить гулять, но после того, как однажды блондинка Таня Сенчина, поднявшись из-за стола, упала в обморок, старшеотделенок стали насильно отрывать от их батистовых рубашек и наволочек и выпихивать в сад.

…Катерина медленно шла по дорожке, кутаясь в платок и пряча в рукава пальто озябшие руки. Был серый сумрачный день, с неба сыпал снег, снегири, облепившие рябину, задорно свиристели и сбрасывали с поникших веток мягкие снежные хлопья. Полюбовавшись ими, Катерина бросила на снег несколько хлебных крошек, посмеялась, глядя на поднявшуюся из-за них птичью свару, и пошла по едва заметной стежке к пруду. Она уже давно не ходила сюда и почти забыла о своем давнем приключении, поэтому веселый оклик заставил ее вздрогнуть:

– Эй, фартовая, ты?

Она подняла голову. Верхом на заборе сидел Васька и разглядывал ее своими желтыми глазами. Нос его был совершенно красным от мороза, из валенок выглядывали клочья соломы, слишком большая для него мужская синяя поддевка была подпоясана веревкой, но выглядел Васька бодро и весело болтал ногой в валенке, который вот-вот был готов свалиться в снег.

– Ну, будь здорова, что ли! А я уж думал – подорвала ты отсюда. Обещалась ведь. Али пообвыклась?

– Здесь не привыкнешь, – сумрачно сказала Катерина, подходя ближе к забору. Снег здесь доходил ей до колен, и Васька, крикнув: «Да не лезь ты, дурища, угрузнешь!» – ловко спрыгнул в сугроб сам. Прежде чем Катерина успела сообразить, что он собирается сделать, Васька ловко обхватил ее за плечи, притянул к себе и поцеловал. Катерина отстранилась – скорее озадаченная, чем оскорбленная. Долго и внимательно рассматривала Ваську – до тех пор, пока с физиономии у того не пропала улыбка.

– Эй, ты чего так глядишь? Обиделась рази? Да я так, как сеструху… Нужна ты мне! Али не доводилось допрежь?

Катерина молча покачала головой. Васька усмехнулся, но было заметно, что он смущен. Некоторое время они молча стояли друг против друга. Короткий зимний день темнел, подходили сумерки, снег становился синим, мерцающим на открытых местах. Пролетевшая мимо ворона сбила с кривой березы шапку снега, она упала и мягко разбилась прямо у ног Катерины. Та вздрогнула, очнулась.

– Ладно… Мне некогда. Пора возвращаться, скоро опять работать.