Грёзы Космоса
Шрифт:
Он давно потерял ход времени. Для Его организма, постоянно перемещающегося между мирами, больше не существовало устоявшейся схемы смены времён года и времени суток. Его биологические часы шли намного медленнее, чем у просто смертных. Однако по Его субъективным понятиям, Он уже довольно долго находился в шкуре Скитальца. Он полагал сперва, что нащупал верный путь, но тот никуда не вёл. Ему уже осточертели эти такие разные и такие одинаковые миры. Он хотел домой, домой в свой мир, в одном из которых обитала Его прежняя сущность. Ветер, дующий между мирами, Его начал раздражать. Он старался как можно длительней находиться в одном мире, который походил на Его прежние миры, но ветер гнал Его вперёд. И Он принялся убегать в воспоминания. В памяти всплыли многие из прошлых параллельных жизней, но ни одно воспоминание не приблизило Его к ответу на вопрос, отчего Он стал таким. Отчего кто-то из прежних Него погиб не в своё время и запустил цепную реакцию чехарды между мирами. Как же Он намучился во время этой дурацкой чехарды! Он не мог понять, почему, проснувшись утром, Он не узнаёт окружающую Его действительность, отчего Он помнит то, чего в этом мире не могло с Ним произойти. Он думал, что сходит с ума. Он жил, как в тумане, смутно ощущая то, что занимает чужое место. Пока Повелитель Ветра не объяснил Ему всё, и Он, поняв, что превращение в Скитальца неизбежно, не ускорил сей процесс первым пришедшим в голову способом – самоубийствами. Он снова устал…
***
В своих прошлых смертных жизнях Он всегда мечтал питаться исключительно в кафе, барах и ресторанах, но денег для этого не имел. Став Скитальцем, Он воплотил эту мечту в реальность и первое время не вылезал из всякого рода различных кафешек, ресторанчиков, баров, забегаловок, пельменных, блинных, закусочных, фастфудов, кулинарий и прочих общепитов. Вскоре, это, правда, наскучило, и Он всё чаще обедал в одиночестве в гостиничных номерах или в съёмных квартирах. В этот же раз Он забрёл в заводскую столовую. Обстановка там была довольно неуютной, но Он не обращал на неё внимания. Угрюмые рабочие, многие в своих несвежих робах торопливо поглощали стандартный обед и скользили по Нему равнодушными взглядами. Он давно заметил, что Его черты как бы смазались, и зацепиться взглядом в Его внешности стало не за что. Вроде с первого взгляда ничего необычного, но со второго становилось непонятным, отчего ни одна Его черта не запечатлевается в памяти, моргнёшь – и Его образ куда-то улетучивается. Хотя на месте и нос, и губы, и глаза, и уши – всё осталось прежним. Первое время Он очень этому удивлялся и много времени торчал у зеркала, но вскоре махнул на это странное обстоятельство рукой.
Он тщательно пережёвывал котлеты. В отличие от трудяг, время на обед у Него не было ограничено, и Он, лениво работая челюстями, снова и снова рылся в своей памяти, пытаясь отыскать ответ на мучивший его вопрос «предтечи Скитальца», попутно отмечая картонный привкус котлет во рту. Почему-то опять вспомнился мир, в котором Он проходил обучение в школе-интернате и погиб в глупой потасовке со сторожами. Что-то там произошло не то, и подозрительно много провалов в памяти о том дне. Он сосредоточился и тут же поперхнулся. Он вспомнил, почему тогда после уроков Он пошёл не в свою комнату, а другой дорогой и натолкнулся на ту роковую драку…
3.
Сегодня у нас проходило первое занятие по классической русской поэзии. Учитель оказался нам не знаком. Меня, как остальных, поразила несколько странная внешность преподавателя: неуловимые черты лица, и абсолютно никаких признаков возрастной принадлежности. Не представившись, учитель начал занятие. Он рассказывал про стихотворные размеры, про рифмы, приводил в пример стихотворения, которые никогда ранее на уроках литературы мы не слышали. Я сперва вслушивался внимательно, но затем меня посетила, как мне тогда показалось, удачная идея. В течение недели я никак не мог решиться признаться Ей в том, что я в Неё влюбился. Такое чувство меня посетило впервые, и я просто не знал, куда с ним деваться. Моя нерешительность весьма способствовала моим мучениям. Сегодняшний же урок подтолкнул меня к мысли сделать признание в стихах. Очень романтично. Ага! Я тихонько выдернул двойной листок в клеточку из учебной тетради, сунул ручку в зубы и стал ждать вдохновения. Учитель в это время продолжал декламировать странные стихи. Наконец, муза снизошла до меня, и я принялся пачкать бумагу. Больше учителя я не слушал. Стихотворение вышло корявым и банальным. Я выдернул ещё один листок. Никогда не предполагал, что стихоплётство такое трудное занятие. Я кидал взгляды на Неё, чтобы вдохновение не покинуло меня. (Не думал я тогда, что это невинное чувство, в конце концов, бросит меня в пучину невероятных изменений в моей судьбе). Сосед по парте попытался взглянуть, чем я там занимаюсь, но я стыдливо прикрыл листок руками и посоветовал ему не лезть. Переписав в муках рождённое стихотворение начисто, я подписался снизу и, довольный собой, перечитал ещё раз. Тут прозвенел звонок. Урок литературы был последним, и класс, радостно галдя, принялся собираться. Учитель громко кашлянул и произнёс:
– Всем до свидания, а вас, молодой человек, я бы хотел немного задержать.
С холодом в душе я понял, что этот молодой человек – я. Вот сейчас я получу выговор за неправильное использование учебной тетради и за невнимательность. Было глупо думать, что учитель не заметит моей провинности. Ноги ослабели, и я сел обратно за парту. Одноклассники, посмеиваясь, постепенно расходились. Я вперил глаза в пол и нахохлился. Когда мы остались одни, учитель сказал:
– Подойди ко мне.
Я, шаркая ногами, медленно подошёл к столу.
– Ну и чем ты там увлечённо занимался? Поделись со своим учителем.
Я молча сопел, не смотря на него.
– Уж не стихи ли ты там писал?
Уши у меня начали гореть. Ещё чего не хватало.
– Да ведь я не ругаюсь вовсе. Мне просто любопытно, что ты написал. Между прочим, весь урок я читал свои собственные стихи.
Конец ознакомительного фрагмента.