Чтение онлайн

чтобы не видела, сколько он вытащил мелочишек, а оно опять все в

известность приходит... Ну и пошла меж алеутов слава: "Сильные знаки

имеют лусы, черные по белому рисуют. Поглядят на них и знают, что ты

закон нарушил..." "Все видит бумажка, сильней шамана бумажка!" - пошла

молва по острову. "Научи знаки писать и читать", - начали они просить.

А коим не давалась грамота, те детей приводили. "Я стар, говорят, не

дается мне мудрость, детей обучи!" Этаким манером Григорий Иваныч и от

воровства их отучил порядочно и в грамотеи произвел. Пришлось всех

грамотных и письменных из добытчиков в учители поставить!

Зверобои и сами восторгались выдумками своего атамана, бескровным

путем закреплявшего лад и согласие кыхтаканцев с русскими.

– Умен, ох умен Григорий Иваныч, выдумал такое! Ему бы министером

быть, и не в Сибири, а в самом Питербурхе... Навсегда замирил

американцев! - переговаривались между собой добытчики, обсуждая со

своей точки зрения поступки Шелихова.

Но об экспедиции в Калифорнию никто из промышленников и думать не

хотел: "Блажит, а может, куражится в отместку за спор", как называли

работные недавнее столкновение с хозяином.

Наталья Алексеевна и пылавший великой страстью к славе родины и

русского имени старик Самойлов с тревогой приглядывались к непонятному

поведению Шелихова. После "бунта" Григорий Иванович перестал говорить

о своих замыслах, которым раньше уделял много места в беседах. В этих

разговорах с близкими людьми он любил прощупывать слабые места своих

намерений. Выбрав удобный момент, в присутствии одной только Натальи

Алексеевны, старик Самойлов после вербовки алеутов в байдарочную

армаду подступился к мореходу.

– Григорий Иванович, в Калифорнию плыть - добром не кончится.

Пороху-то всего два бочонка осталось, и тем, что на Кыхтаке останутся,

в обрез придется... А на алеутов, - добавил он после некоторого

молчания, - на них полагаться нельзя, особливо ежели приметят, что

огнеприпасы у нас вышли. Плыть в Охотск надобно и в том же году назад

возвернуться, чтоб на пепелище не прибыть.

– Ты и поплывешь, Константин Лексеич. Так и приговорили -

стариков послать, в родной земле костям покой могли бы найтить, и

ослабших, которым мука и крупа нужна да печь с бабой...

– А я покоя костям не ищу и в твое место с охотой встану, если

поедешь для ради людей в Охотск, - просто ответил Самойлов.

Противу мужа встала и Наталья Алексеевна.

– Гришата, - прижав руки к груди, просительно сказала она, -

брось ты эту Камиформию. На кой прах эта американская земля русским

людям сдалась? Готова с тобою и в этой мокрети навеки остаться, токмо

на детонек, на доченек хочу еще раз глянуть... Неужто я того перед

тобою не заслужила? А еще тебе скажу: за... затяжелела я и боюсь в

Камиформию плыть, а одной остаться еще боязней. Сплывем в Охотск,

разрожусь, пока соберешь припасы на корабль, - и опять возвернемся,

токмо уж с сынком... его никому не оставлю!..

Шелихов сдвинул брови. Уставился на жену. Молчал.

Наталья Алексеевна попала в самое слабое место души морехода - он

жаждал иметь сына, наследника и продолжателя заполонившего его дела.

Выпавшими на его долю двумя дочками, чужекровной и своей, которых

любил, он в глубине души был неудовлетворен, хотя и виду в том не

подавал Наталье Алексеевне. Признание жены и уверенность ее, что родит

сына, затмили его стремление к богатству и славе простой человеческой

радостью.

– Что, сынок, - тепло отозвался Самойлов, - неужто и для такого

случая от неверного марева не откажешься?.. С наследником поздравляю,

ваше степенство! - шутливо сказал старик. - Ты корабль ведешь, а я

остаюсь...

Григорий Шелихов почувствовал, что отклонить приведенный женою

резон - значит потерять жену и сына, а с ними и самый смысл своих

достижений. Приняв решение плыть в Охотск, мореход ни о чем уже больше

не думал.

– Давно понесла?
– заботливо спросил он жену.

– Успеем доплыть!
– благодарно ответила ему Наталья Алексеевна.

В эту долгую зимнюю ночь, ворочаясь на скамье у стены, Григорий

Иванович вспоминал события последних лет жизни, свое поведение и

отношение к людям, с которыми сталкивала судьба, и встал утром с

решением загладить былые промахи, исправить ошибки.

– Константин Лексеич, прикажи писарьку нашему приговор составить

и поименные реестры на добро добытчиков заготовить... Приказчиков

компанейских и начальство в Охотске ты знаешь! Всю пушнину своей

объявят и расхватают, а судиться с ними - с богатым да сильным на

правеж в ряд не становись, запутают! Писарское писание мне подай, я в

контрактах и запродажных записях собаку съел, подправлю где надо, чтоб

людей не обидели. Меня на мякине не проведешь!
– деловито распорядился

Шелихов.

На другой день в кажиме, у жарко растопленных каменных печурок,

под развешенным на просушку портяночным тряпьем, в тяжелом, спертом

воздухе, смешанном с запахами зверя, рыбы, одежи и другой поскони,

сидели и лежали полуголые, хмурые, обросшие буйными бородами люди.

Настроение у всех было вызывающее, ожидали споров и обид от компании,

защитником интересов которой, а с нею и своих, не раз выступал

мореход.

А он что-то задерживался, медлил являться на артельное сборище, и

люди не знали, что как раз в это время к мореходу в избу пришел всеми

забытый "капитан экспедиции" Михаил Сергеевич Голиков, хвативший перед

тем для храбрости ковшик вина.