Чтение онлайн

Поначалу такие поиски поручили одному Зиновьеву.

1.

Уже 18 ноября Зиновьев приехал в Харьков, тогдашнюю столицу УССР, а на следующий день выступил на 5-й конференции компартии Украины. Прежде всего, Григорий Евсеевич попытался прозондировать настроения, создавшиеся в этой, второй по величине парторганизации. Намекнуть на возможность близких важных перемен во внутренней политике. То есть продолжил то, о чем говорил на профсоюзной конференции. И говорил предельно осторожно. Как бы еще размышляя, призывая к тому же и делегатов. Потому-то и начал с самого главного.

«Многие товарищи, — произнес он, — говорили о кризисе, переживаемом нашей партией. Действительно, если посмотреть на некоторые явления последнего времени — на отдельные конфликты в рабочих организациях, иногда довольно острые конфликты, на дискуссию, хотя и глухую, придушенную военной диктатурой (выделено мной — Ю. Ж. ), не зависящую от нас, на дискуссию, которую мы замечаем, если обратить внимание на то, что создалось целое течение, которое называет себя рабочей оппозицией, приходится придти к тому выводу, что действительно есть какие-то жгучие вопросы, которые еще не получили своего разрешения. Которые, как бы сказать, просятся наружу и которые до сих пор общей обстановкой загонялись внутрь партии, не давая возможности поставить эти вопросы ребром».

Явная доверительность Зиновьева позволила ему перейти на главное для ЦК. «Есть ли кризис нашей партии? » — озвучил он напрашивавшееся и постарался разрешить сомнения: «Я думаю, что было бы слишком преувеличенным говорить о какой бы то ни было тяжелой болезни или кризисе в нашей партии. Есть, как мне довелось выразиться, серьезная болезнь». Тут же пояснил: «Я не хочу сказать, что это болезнь очень легкая, нет. Она довольно тяжелая и она может быть изнурительной. Не какой-нибудь действительный кризис, который надо рассечь чем-то, а это есть болезнь времени».

Высказав такое оправдание, Зиновьев поспешил к объяснению, на деле оказавшемуся защитой партии.

«До Октябрьской революции, — говорил он, — наша партия была, в основном, партией пропаганды и агитации. Наше дело, можно сказать, было маленьким... Мы были партией крайне революционной, наше дело было не строить, а разрушать... После Октября перед нами встали совершенно другие задачи. Мы должны были стать государственной партией,.. которая, с одной стороны, отбивала нападения врагов, а с другой стороны налаживала хозяйство». И заключил: «Если искать все основы нашего недовольства, наших неурядиц, то основное заключается именно в этом».

Затем неожиданно вернулся несколько назад и охарактеризовал внутрипартийных оппонентов — рабочую оппозицию. «Мы внимательно относимся к ним, — пояснил Григорий Евсеевич. — Но это не означает, что когда они говорят неправильно, мы их оставляем без ответа. Нет, мы будем возражать, и будем резко возражать, но мы не ставим дело так, что если оппозиция — то ату ее, это еретики...

Мы знаем, что в ее числе есть много старых работников, лучших старых работников, которые ничего, кроме блага, партии не желают. А если они ошибаются, то ошибаются искренне».

И снова в речи Зиновьева смысловой резкий поворот. Теперь — к проблемам Советов. «Мы пережили три года, — сказал он, — жесточайшей диктатуры. И не раз некоторые ловили себя на мысли, что мы стали идею Советов искажать. Давно указывали, что у нас не власть Советов, а власть исполкомов. А по совести надо сказать, что у нас не власть исполкомов, а власть верхушки исполкомов, власть президиумов, власть совсем маленькая по числу людей.

Смешно было бы это отрицать... Весь вопрос в том, вытекало ли это из злой воли, из недостатков механизма партийного, или вытекало совершенно неизбежно из логики диктатуры, той жесткой формы диктатуры, которую мы имели. Я думаю, что каждому человеку ясно, что это вытекало из последних основных проблем».

Итак, Зиновьев сделал то, что до него не делал никто. Не решался. Открыто признал и «болезнь» партии, и повсеместную подмену Советов крохотными группками. Признал: все это — результат трехлетней жесткой диктатуры, порожденной гражданской войной. Но ведь она завершилась. Так что же делать дальше?

«20 декабря, — как бы ответил Зиновьев на незаданный, но витавший в воздухе вопрос, — предстоит 8-й Всероссийский съезд Советов. Мы в ЦК партии обсуждали, что скажем этому съезду. Если дело пойдет так, что военная обстановка полегчает, то основное слово, которое мы должны сказать, — это напомнить то, что мы говорили в 1917 году о Советах». Тут же отметил: Советы — это не только совмещение законодательной и исполнительной власти. «Советы — самая лучшая и ценная форма управления людьми, самоуправления людей, она дает живой приток свежих сил, дает возможность, как говорил товарищ Ленин, каждой кухарке участвовать в работе».

Вслед за тем подчеркнул: «Все это теперь целиком остается в силе. Это мы теперь ставим на очередь и станем внимательно и организованно проводить в жизнь. Постепенно (выделено мной — Ю. Ж. ), ибо обстановка трудная и сейчас. Это будет новое и довольно старое слово, которое мы скажем съезду Советов и которое надо сказать в рамках нашей партии».

Таким Зиновьев видел выход из политического кризиса. Только политического, да еще и в пределах организации государственной власти. Но не ограничился тем, так как та же болезнь затронула и РКП.

«Как говорили на последнем съезде нашей партии, — отметил Григорий Евсеевич, — у нас активность партии заменена активностью Центрального комитета. У нас важнейшие вопросы нашей жизни решались небольшой группой... И иначе нельзя работать тому Центральному комитету, который управляет 1/6 частью мира и который каждый день на каждом заседании имеет на своей повестке не менее 40 вопросов, из которых один важнее другого... И то, что мы видим в советских организациях в малом и большом, то же самое мы видим в партийной организации...

Это была не вина верхов, поскольку дело идет о руководителях нашей партии. Они больно чувствовали этот момент, но другого выбора история не давала».

Защищая ЦК, а в том числе и самого себя, Зиновьев пояснил: «У нас линия была намечена правильно, принцип есть — называется демократическим централизмом. Но беда только в том, что жизнь не позволила нам применять наши собственные уставы. Вот к чему дело свелось. Будет ли вечно так? Конечно, нет. И повторяю: ЦК отдает себе отчет в том, что как только изменится обстановка, мы должны перед партией указать на этот счет новые пути».

Снова настаивал — все идет не так, как должно, но надо переждать. Изменится ситуация, изменится и работа партии. Но когда же? От ответа на такой вопрос Зиновьев уклонился. Даже не пояснил, что же еще должно измениться в жизни. Наоборот, сам вопросил участников партконференции: «Наступает ли время, есть ли объективная возможность и в какой мере она есть, чтобы начать ослаблять тот нажим, который мы должны были ввести, и открыть новую дорогу как в области советской, так и партийной? »

Не давая слушателям возможности сосредоточиться на чем-то одном, в данном случае — для партконференции наиважнейшем, Зиновьев вновь перескочил на иную, совершенно новую для его выступления тему. «Мы указали, — заявил он, — на болезни, какие наша партия имеет». И тут же добавил еще одну. «Ряд людей, — заявил Зиновьев, — иногда не самых худших, заболели бюрократизмом, заболели комиссарством в худшем смысле этого слова».