Чтение онлайн

Ответ на свое предложение Зиновьев так и не получил. Зато ему пришлось вместе с остальными членами ПБ утвердить 17 апреля решение, противоречившее его четко выраженной позиции. Не только одобрившее речи Радека на конференции трех интернационалов, но и потребовавшее от ИККИ ратифицировать соглашения, достигнутые в Берлине310.

Только теперь Григорию Евсеевичу стало понятно, что для Ленина, остальных членов ПБ создание единого рабочего фронта являлось менее значимым, нежели результаты проходившей в те самые дни Генуэзской конференции. Ведь на ней от Советской России как непременное условие возобновления торговых отношений с европейскими странами потребовали уплаты как царских долгов, так и финансовых обязательств, данных всеми региональными правительствами времен гражданской войны, то есть белогвардейскими. А эту проблему и собирались разрешить, опираясь на поддержку лидеров Второго Интернационала, на что очень рассчитывали. Только ради того и согласились на приезд в Москву, на процесс эсеров, Вандервельде и его единомышленников.

Как оказалось, такой уступки не потребовалось. В Раппало, пригороде Генуи, 16 апреля Чичерин подписал с В. Ратенау, министром иностранных дел Германии, договор о восстановлении двухсторонних экономических связей. Блокада Советской России была прорвана.

Между тем, добившись своего — согласия на приезд в Москву, вожди Второго и 21/2 Интернационалов потеряли всякий интерес к дальнейшим переговорам с представителями Коминтерна. Как бы забыли о том. Поэтому 16 мая очередной пленум ЦК РКП обязал Зиновьева внести в ИККИ следующую директиву: «В случае продолжения саботажа со стороны Второго Интернационала Коминтерн намерен отозвать своих представителей из “девятки” и продолжить агитацию за единый пролетарский фронт в форме, вытекающей из обстановки»311.

17 мая ИККИ выполнил директиву, а 23 мая делегация Коминтерна официально вышла из «девятки». Дальнейшие отношения с двумя интернационалами на том прекратились.

Зиновьеву пришлось смириться с тем, что его инициатива о создании единого рабочего фронта так и не нашла признания, не получила всеобщей поддержки. Подтвердил же то проходивший с 7 по 11 июня Второй расширенный пленум Коминтерна, на котором вопрос о достижении единства действий со Вторым и 2 1/2 Интернационалами просто отсутствовал. Именно тогда Григорий Евсеевич и решил круто изменить свою тактику. Претворить в жизнь первый пункт своей программы, изложенной 11 апреля в письме Ленину.

Использовал для того Зиновьев открывшуюся 4 августа Двенадцатую конференцию РКП. Выступил на ней с большим докладом «Возрождение буржуазной идеологии и задачи партии», сразу же изданным отдельной брошюрой под измененным названием — «Об антисоветских партиях и течениях». Обрушился в нем не на «международный меньшевизм» — вдруг переговоры с социалистическими интернационалами все же возобновятся, а на отечественных меньшевиков и эсеров. Благо, именно в те дни завершался процесс по делу эсеров.

Выступая, Зиновьев сразу же подчеркнул, что новая для большевиков проблема — возрождение буржуазной идеологии — порождена не чем иным, как переходом страны к НЭПу, названном хотя и временным, но все же отступлением. А для доказательства того сослался на эмигрантский меньшевистский журнал «Социалистический вестник». Писавший: «Коммунистическая диктатура при НЭПе, то есть, попросту говоря, при укреплении нового буржуазно

го уклада, есть историческая нелепость». И в таком утверждении не оставшийся в одиночестве.

Схожую оценку положения, складывавшегося в Советской России, но только в сугубо положительном смысле, высказывали и так называемые «сменовеховцы». Патриотически настроенные эмигранты-интеллигенты, в прошлом кадеты и октябристы, группировавшиеся вокруг сборника «Смена вех», начавшего выходить в Праге в июле 1921 года. Зиновьев так изложил их взгляды: «Они говорят Мартову и компании: зачем вам унывать. Вам, как марксистам, следовало бы знать, что сначала будут уступки в области экономики, а затем, в силу законов эволюции, и в области политической вы получите давно желаемую демократию».

Таков лейтмотив той критики, продолжал Зиновьев, которая раздается и «из рядов Второго и Двухсполовинного Интернационалов. Все они дружно заявляют: то, что переживает Россия сейчас, есть ублюдок. Нелепое положение: коммунистическая диктатура при росте буржуазии. Попытка большевиков делать экономические уступки, не уступая политически, есть безнадежная попытка. Государственный капитализм, провозглашенный коммунистической партией, есть определение, также внутренне противоречивое».

Только затем Зиновьев пояснил, что носителями новой буржуазной идеологии являются отечественные меньшевики и эсеры, которые срочно перестраивают свои партии, делятся на правые и левые группировки, по-разному подгоняя их под изменившиеся взгляды. Но говоря о том как своеобразном их разложении, Григорий Евсеевич не стал утверждать, что исчезает идеологическая опасность. «Та глава в истории нашей революции, — подчеркнул он, — которая называется НЭПом, связана на политической арене с крупными опасностями, которые надо видеть и только тогда их можно избегнуть».

Зиновьев напомнил делегатам партконференции: «Мы нанесли эсерам и меньшевикам сокрушительный удар, но можем ли мы сказать, что мы политически ликвидировали эсеров и меньшевиков в России? Я думаю, что пока мы не можем этого сказать, и задача нашей партии заключается в том, чтобы политически ликвидировать эти организованные партии в России». А потому, продолжил Григорий Евсеевич, пока они еще существуют, их идейное влияние на массы сохраняется.

«Мы в области политической, — повторил докладчик, — не можем об отступлении и думать, а будем организовываться в этой области для продолжения наступления». И лишь затем объяснил, против кого такое наступление продолжится, кто подвергается наибольшему влиянию возрождающейся с НЭПом буржуазной идеологии, разделив их на три группы.

Как ни покажется странным, к первой, наиболее важной группе отнес пролетариат. «Сейчас, — пояснил Зиновьев, — настроение рабочих, вы сами видите, все-таки не такое, что стоит им побольше обещать, и тогда он за тебя... Всем известно, что сейчас преобладающим стремлением в массе является стремление к сытой жизни, к порядку, к знаниям. Этим будут пытаться воспользоваться наши противники. Но в меру того, как нам удастся идти навстречу удовлетворению этих законных требований (выделено мной — Ю. Ж. ), в меру этого будет ослабевать влияние меньшевиков и эсеров».

Тем самым, Зиновьев как бы признал, что пока российские рабочие находятся под влиянием меньшевиков (иными словами — Второго интернационала), преждевременно думать о едином пролетарском фронте, пребывающем под закамуфлированным руководством Коминтерна.

Второй группой, весьма важной для восстанавливающейся экономики Советской России, по Зиновьеву, стала интеллигенция. «Дружная работа меньшевиков и эсеров, — сказал он, — мне кажется более опасной. Они рассчитывают сейчас на поддержку более широких слоев и буржуазной интеллигенции... Эта вторая часть тактики меньшевиков и эсеров заслуживает более пристального внимания с нашей стороны, она есть то новое в области политических группировок, что мы переживаем в последний год и это имеет известную социальную базу».

Григорий Евсеевич припомнил о прошедших весной съездах врачей, агрономов, на которых открыто звучали антисоветские речи. Припомнил политическую позицию преподавателей высшей школы. Сказал о последних: «Мы имеем всего пять тысяч человек профессуры. Это, конечно, небольшой слой, но этот слой очень важен... Это есть одна из важнейших командных высот, для нас же особенно».

Высказал предположение, что их профессиональные организации — как уже существующие, так и те, что возникнут в близком будущем, — могут оказаться основой для легализации меньшевиков и эсеров. Так как же следует относиться к интеллигенции, вопросил Зиновьев. И предложил не очень привычное для большевиков.