Чтение онлайн

В качестве даты моей отставки я предложил 30 января 1943 года, поскольку в этот день исполнялось десять лет моей службы в качестве командующего флотом в составе правительства Гитлера и выбор этой даты для моей отставки сделал бы ее понятной для общественности.

По моим словам Гитлер понял, что мое решение бесповоротно, и в конце концов согласился. Перед моим уходом он попросил меня письменно рекомендовать двух офицеров, из которых он мог бы выбрать моего преемника.

Первым в меморандуме, который я вручил Гитлеру, значился генерал-адмирал Карле, старший из двух по званию. Адмирал Карле командовал военно-морской группировкой севера, и я считал, что его большой административный опыт и знание проблем войны на море делает его идеальной кандидатурой на эту должность.

Вторым именем в моем списке значился адмирал Дёниц, командующий подводными силами германского военно-морского флота с того самого дня, когда я назначил его на этот пост в 1935 году. Вне всяких сомнений, он был нашим крупнейшим авторитетом по части подводных лодок и подводной войны. Если Гитлер намеревался придать субмаринам лидирующую позицию в германских ВМС, то адмирала Дёница имело смысл сделать командующим флотом.

Гитлер остановил свой выбор на адмирале Дёнице.

Во время нашей встречи 6 января Гитлер попросил меня представить ему меморандум, содержащий мои взгляды на функции линкоров и крейсеров, а также обоснование того, почему они по-прежнему необходимы. Этот меморандум я представил ему 15 января. В его подготовке мне помогал весь военно-морской штаб, и я тщательно проверил все его детали. В нем было ясно сформулировано, что постановка на прикол крупных кораблей, как этого желал Гитлер, была бы расценена нашими противниками как несомненная победа, причем победа, достигнутая ими без малейшего риска с их стороны. Такой поступок, воспринятый бы всеми в мире не только как признак слабости, но и, принимая во внимание значимость военных действий на море, как наступление последнего этапа войны. Англия «сочтет войну выигранной в тот момент, когда Германия поставит свои корабли на прикол».

Тридцатого января я нанес прощальный визит Гитлеру. Он принял мою отставку в весьма любезных выражениях, так что для всех окружающих осталось неизвестным то, что между нами возникли непреодолимые противоречия. В качестве прощального подарка мне было присвоено звание генерального инспектора флота – пост, который не предусматривал связанной с ним сколько-нибудь активной деятельности. Если бы я был свободен в своих действиях, то не принял бы его, но мне не хотелось делать шаги, которые могли бы осложнить положение моего преемника.

Как я и предполагал, считая это вполне возможным, к концу февраля Дёницу удалось убедить Гитлера отказаться от его плана поставить крупные корабли на прикол, желание чего он высказал в разговоре со мной 6 января, причем добился этого Дёниц без какой-либо помощи с моей стороны. Для Дёница это была личная победа, да и мне она доставила большое удовлетворение, поскольку таким образом были поддержаны мои взгляды на важность предназначения крупных кораблей, которые я всегда отстаивал.

Во время нашего с ним прощания Гитлер заверил меня, что он всегда будет готов в будущем воспользоваться моим опытом и советом. Этого так и не произошло. Лишь дважды он призывал меня для выполнения протокольных поручений. В первый раз это случилось, когда я был назначен главой правительственной делегации на похоронах болгарского царя Бориса в Софии в конце августа. Второй раз я был отправлен в Будапешт для передачи моторной яхты венгерскому регенту адмиралу Миклошу Хорти в качестве подарка от Гитлера.

В обоих случаях я заранее появлялся в ставке фюрера для получения необходимых инструкций.

И Гитлер, по всей видимости, считал весьма важным, чтобы все окружающие думали, что мы с ним пребываем в наилучших отношениях. Хотя в отставке я вел тихое существование в небольшом пригороде Берлина Бабельсберге, при мне состоял в качестве референта офицер высшего командования флота, и, кроме этого, раз в три-четыре недели появлялся офицер от каждого из трех видов вооруженных сил с тем, чтобы посвятить меня в общую ситуацию на фронтах. Не забывали меня и мои флотские сослуживцы.

Такое тихое существование продолжалось около полутора лет, в течение которых я старался поправить здоровье, в изрядной степени подорванное постоянным напряжением службы и трудами, в которых я пребывал с самого начала еще Первой мировой войны. Но хотя я обдуманно не принимал участия в общественной жизни и сторонился всякой политической деятельности, я неожиданно и весьма опасно оказался втянутым в события, связанные с попыткой покушения на Гитлера 20 июля 1944 года.

Я в такой степени не имел никакого касательства к этому заговору, что впервые узнал о попытке покушения только на следующий день из газет, поскольку ни я, ни моя жена не слушали накануне радио. О том, что меня подозревают в соучастии, я узнал от моего знакомого, спросившего меня, знаю ли я о том, что обо мне сообщалось как об участнике покушения.

Не имея никакого понятия даже о существовании каких-либо планов покушения на жизнь Гитлера, я мог только предположить, что кто-то намеренно распускает злобные слухи о моем якобы участии. Я не мог не предположить для себя, что слухи эти исходят из кругов, близких к Герингу или Гиммлеру, поскольку хорошо знал об их враждебном отношении ко мне, но равным образом знал и о том, что даже подобные слухи могут иметь чрезвычайно неблагоприятные последствия для меня.

Поэтому я позвонил в ставку фюрера контр-адмиралу Вагнеру и попросил разрешения появиться у Гитлера. На следующее утро, 22 июля, я вылетел в ставку фюрера, где сначала предстал перед генералом Гудерианом, только что назначенным на должность начальника Генерального штаба. Вот-вот должно было начаться обычное совещание, посвященное положению на фронтах. Я лично поприветствовал Гитлера, было это в центре довольно большой группы участников этого совещания.

Каждый из присутствовавших на совещании понимал, что ситуация на Восточном фронте была отчаянной. Фронт в нескольких местах был прорван русскими, а у нас не было достаточных резервов, чтобы закрыть эти прорывы. Поведение Геринга во время совещания было постыдным. Он сидел рядом с Гитлером и пытался давать якобы чрезвычайно важные суждения и советы, на которые Гитлер не обращал ни малейшего внимания. В частности, Геринг, похоже, пытался получше пристроить свою дивизию «Герман Геринг» в этой быстро ухудшающейся обстановке.

После совещания Гитлер пригласил меня на обед, во время которого рассказал мне все о покушении на свою жизнь, а потом показал то место, где оно произошло.

Взрыв бомбы при покушении был столь ужасным, что казалось чудом, почему не погибли все, бывшие в комнате в этот момент. Сам Гитлер был только легко ранен. У стенографиста Бергера взрывом оторвало обе ноги, а полковник Бранд и генерал Кортен, начальник штаба ВВС, были смертельно ранены. Генерал Йодль, контр-адмирал фон Путткаммер и капитан 1-го ранга Ассманн получили ожоги и незначительные ранения. В рану генерала Шмундта попала инфекция столбняка, который привел к его смерти.

Когда я прощался с Гитлером, он понял, что я очень озабочен ситуацией на фронтах, и заверил меня, что линия фронта на востоке вскоре будет восстановлена.

Все время, пока я был в ставке, в моем кармане лежал заряженный пистолет, которым я намеревался воспользоваться в случае необходимости. Но по всей видимости, мое неожиданное появление прямо в ставке фюрера так озадачило моих врагов, что они поспешно отказались от мысли обвинить меня в попытке покушения на жизнь Гитлера. Больше я ничего об этом не слышал, и доктор Гёрдеер в личной записке к Гитлеру заверил его, что я не имею никакого касательства к политике.

Ставшие вскоре известными подробности о попытке покушения и о стоявшей за этим организации (к которой принадлежало значительное число военных) были для меня полной неожиданностью. За все годы моей военной службы ни один человек даже не пробовал подвигнуть меня на какое бы то ни было преступление против государства; более того, никто даже не заговаривал со мной о чем-либо подобном. Да и адмирал Канарис, начальник разведывательного управления Верховного командования вооруженных сил, во время своих докладов мне не обмолвился ни единым словом, что такая группа существует.