Чтение онлайн

Требуя от германских подводников самого беспощадного уничтожения спасающих­ся, Дениц разъяснил им:

— Ввиду необходимости вести тотальную войну на море в настоящий момент нужно всегда учитывать, что для подводных лодок команды кораблей являются точно такой же целью, как сами корабли. Только такой метод действия приведет к тому, что союз­ники не будут в состоянии укомплектовать людьми свои новые суда...

Адвокат Кранцбюллер решил смягчить впечатление, произведенное показаниями Хейзига. Он просит свидетеля:

— Скажите, пожалуйста, зная все эти обстоятельства, можете ли вы еще сказать, что в речи гросс—адмирала Деница каким—либо образом говорилось о том, что потерпев­ших кораблекрушение следует расстреливать?

Хейзиг. Нет, но это можно было понять из его определения «тотальная война против судов и команд». Я говорил впоследствии со своими товарищами на эту тему. Мы счита­ли, что гросс-адмирал подразумевает именно это.

От адвоката последовал новый вопрос: приходилось ли свидетелю беседовать по этому поводу с начальником школы? Оказывается, приходилось. И более того, свиде­тель хорошо помнит, что последним «было рекомендовано после торпедирования ко­раблей уничтожать тонущих по возможности только в присутствии одних офицеров, находящихся на командном мостике подводной лодки».

Надо ли после ознакомления с этими показаниями удивляться попытке защиты заранее дискредитировать личность Хейзига!

Обвинитель вполне резонно отметил, что письмо Креса не может опровергнуть факта осведомленности свидетеля в вопросах, по которым он давал показания. Кроме того, утверждение, будто Хейзиг трус и болтун, абсолютно бездоказательно. Суд ведь установил, что он усиленно продвигался по службе и даже награждался за выполнение боевых заданий.

Тут же перед судом было возбуждено ходатайство — вызвать еще одного свидетеля, который сможет внести ясность в отношении приказа Деница от 17 сентября 1942 года. Перед Международным военным трибуналом германский морской офицер Карл Гейнц Меле. С июня 1942 года вплоть до капитуляции Германии он командовал 5—й флотилией подводных лодок в Киле.

Меле сообщил, что во всех случаях обнаружения неясности в тех или иных прика­зах командующего он лично получал разъяснение в штабе подводных сил. Так случи­лось и с приказом от 17 сентября 1942 года. По своей сущности документ этот был настолько чудовищным, что Меле при очередном посещении штаба осведомился, так ли он понимает требования Деница. Ему все объяснили «с помощью двух примеров».

Первый пример. Германская подводная лодка обнаружила в резиновой лодке экипаж сбитого английского самолета. Так как лодка имела полную нагрузку, она не могла взять англичан на борт и проследовала дальше своим курсом. По возвращении с операции командир рассказал об этом случае в штабе командования подводного фло­та, и все офицеры стали упрекать его: если уж он никак не мог пленить экипаж сбитого английского самолета, то должен был, по крайней мере, уничтожить обнаруженных людей, ибо максимум через 24 часа их подберут английские спасательные суда.

Второй пример, согласно показаниям Меле, сводился к следующему: в первые месяцы подводной войны против США значительный тоннаж был потоплен в непо­средственной близости от берега. Благодаря близости суши большая часть экипажей обычно спасалась. И это очень прискорбно: для торгового судоходства важен не только тоннаж кораблей, но и сохранность экипажей. Если команды потопленных судов оста­ются в живых, они легко могут занять свое место на новых.

В заключение Меле сообщил, что в приказах Деница упорно проводилась одна мысль: «Желательно, чтобы при потоплении торговых судов не оставалось живых».

Обвинитель. Не помните ли вы приказа относительно ведения судового журнала?

Меле. Был издан приказ о том, что потопление и другие действия, противоречащие международным соглашениям, не должны заноситься в судовой журнал. Об этом следо­вало докладывать только по возращении и только устно.

Кранцбюллер. Вы разъяснили командирам подводных лодок, что он (приказ Дени­ца. — А. П.) предполагает уничтожение спасательных средств и убийство команд? Это верно?

Меле. Не полностью... Когда командиры задавали вопросы, я только приводил те два примера, которые привели мне в штабе командующего подводными лодками. Из этого они уже сами делали вывод.

В сущности, своими вопросами к Меле защита добилась лишь того, что укрепила у судей уверенность в виновности Деница.

С каждым днем процесса настроение гросс—адмиралов становилось все более мрач­ным, хотя они и знали, что их защитники готовят один весьма эффектный ход, о кото­ром никто пока не догадывается.

Да, много пришлось пережить Редеру и Деницу, когда обвинители предъявляли доказательства их виновности. И все же было нечто такое, что могло утешить господ адмиралов: дела многих из их соседей по скамье подсудимых оказались куда более тя­желыми. Как ни говори, пока еще обвинители не сумели доказать, что Редер и Дениц замешаны в действительно отвратительных военных преступлениях (морской разбой они не считали таковым).

Читатель помнит, с каким негодованием Дениц отклонял вопросы советского обвинителя о зверствах. И он и Редер заверяли трибунал, что об этих ужасах они узнали только в Нюрнберге. Дениц вообще был убежден, будто он угодил на скамью подсу­димых только потому, что оказался преемником Гитлера.

— Именно поэтому я и сижу здесь. Но если бы мне предстояло все повторить, я не уверен, что поступил бы иначе...

А Редер? Разве история с Ленинградом не является свидетельством того, насколько расходились его взгляды и позиции Гитлера? Гитлер хотел полностью уничтожить Ленинград и издал по этому поводу специальный приказ «О будущности Петербурга». Редер же твердо высказывался за то, чтобы не разрушать город, а сохранить его целым.

Чем руководствовался он при этом? Гуманными мотивами? Или, быть может, стремлением сохранить исторические памятники? Теперь в Нюрнберге хотелось бы именно так представить дело, но не выходит! Подвел адмирал Шульте—Монтинг. В своих показаниях он сообщил об опасениях Редера за верфи, расположенные на севере Гер­мании. Они могли пострадать от налетов союзной авиации. Редер считал необходимым перевести эти верфи на восток. Отсюда и вытекала его просьба к германскому верхов­ному командованию не разрушать Ленинград, сохранить порт.

Но стоило только гросс—адмиралу узнать, что тотальное разрушение Ленинграда — воля фюрера, как он сам 29 сентября 1941 года издает приказ, который не оставляет места для сомнений. Документ этот тоже фигурировал в Нюрнберге. И все могли убе­диться, что там сказано: «Фюрер решил стереть Петербург с лица земли», поэтому … прежние требования военно-морского флота» не могут быть приняты в расчет.

А каково отношение гросс—адмиралов к уничтожению коммандос — английских сол­дат, которые в форме своей армии забрасывались на территории, занятые противником? Редер и Дениц не настолько безграмотны в международном праве, чтобы не понимать —раз солдат воюет в своей форме, то в случае захвата он имеет право на жизнь, на режим военного плена. Между тем 18 октября 1942 года Гитлер подписал приказ о передаче всех захватываемых коммандос в руки СД, где они немедленно расстреливались. Гросс—адмиралы пытаются прикинуться простачками: они не помнят о таком приказе и что—то не очень хорошо представляют себе, законен он или нет.

Редеру и Деницу напоминают — штаб военно-морского флота специальным письмом распространил этот приказ по всем подчиненным ему соединениям. И тут же обвинитель спрашивает Деница:

— Одобряли вы этот приказ или нет?

— Я отнесся к этому приказу как к приказу возмездия.

Ни Дениц, ни Редер не хотят прямо назвать его преступным. И не мудрено! Дело в том, что в июле 1943 года Дениц, как главнокомандующий военно-морским флотом, сам издал приказ о передаче в СД для расправы захваченных флотом коммандос.