Чтение онлайн

При свете, падавшем с веранды в сад, Корнев задумчиво смотрел на Мангакиса.

Кто он, этот непонятный человек? Его лоб исполосован глубокими морщинами. Левая щека обезображена бело-розовым, не поддающимся загару рубцом. Подбородок тяжелый, квадратный, решительный. В черных блестящих глазах глубокая грусть, сменяющаяся напряженной настороженностью.

Они знакомы уже много лет, но что он, Корнев, в сущности, знает о Мангакисе?

Советник словно прочел мысли Корнева.

– Все наблюдаете, – сказал он и непонятно почему вздохнул, отвернулся, забарабанил пальцами по своему стакану. Неожиданно он обернулся и глянул прямо в лицо гостя:

– Скажите… вы верите в предчувствия? Лицо его было напряженно-внимательным.

– Я верю в телепатию, – отшутился Корнев. Грек не принял шутки.

– Нет, – покачал он головой. – А я… не то чтобы верю в предчувствия… – он улыбнулся беззащитной и грустной улыбкой, – но вот уже несколько дней, как мне почему-то очень тревожно.

Корнев прищурился.

– Это потому, что газеты и радио уже много недель твердят о предстоящем вторжении?

– Нет!

Советник резко отодвинулся.

– Они не посмеют!

– Почему же? – спокойно продолжал Корнев. – Правительство Боганы зашло, по их мнению, достаточно далеко. Монополиям здесь уже не развернуться. Собственность иностранцев практически национализирована. Земельная реформа идет полным ходом. И если этот процесс не остановить…

– Вы с ума сошли! – почти выкрикнул Мангакис. – Ведь это только эксперимент!

– Вот те, кто готовит вторжение, и не желают продолжения этого эксперимента, – жестко отрезал Корнев. – Кроме того, если для вас лично это эксперимент, то для боганийцев это выбор будущего.

– Ладно…

Мангакис махнул рукой. Он был взволнован, лицо его напряглось.

– В конце концов, сейчас уже не время «дипломатии канонерок». Вторгнуться в независимую страну, чтобы свергнуть правительство, это уж слишком.

– И тем не менее вы не хуже меня знаете, что всего в каких-нибудь ста пятидесяти милях отсюда португальцы обучают наемников.

Мангакис неожиданно усмехнулся.

– Знаете что, Николае? – сказал он с грустной улыбкой. – А я ведь думал, что здесь, в Африке, я в общем-то найду то, что искал много лет, – покой. Покой, интересную работу. Буду воспитывать дочь и ловить рыбу. И никакой политики. Быть вне лагерей – не бороться, а просто жить – без побед, но зато и без поражений.

Корнев промолчал. Он тянул коктейль и смотрел в небо. Луны не было, и звезды казались особенно яркими. С океана время от времени набегал прохладный, пахнущий прелыми водорослями ветерок и шелестел в невидимых гривах высоких королевских пальм, гладкими серыми колоннами стоящих в саду.

Корнев перевел взгляд в глубину сада по направлению к лагуне. Там, облокотясь на белый камень парапет, лицом к лагуне, стояли юноша и девушка – Евгений и Елена.

– Не люблю, когда опаздывают. Даже министры! – проворчал хозяин дома. Корнев взглянул на часы.

– Скорее всего он в штабе «борцов за свободу». Мистер Кэндал разыскивал его по всему городу, звонил даже мне.

Мангакис помрачнел.

– Ох, как не нравятся мне эти срочные встречи с Кэндалом.

Он встал, расправил плечи, сделал несколько шагов по саду, затем резко обернулся.

– Кстати, почему вы упорно называете Кэндала «мистером», а не товарищем? Ведь он не скрывает, что он марксист, а его «борцы за свободу» собираются после изгнания португальцев строить «новое общество»?

– А вам это не нравится?

Грек внимательно посмотрел на него и отвернулся. Он молча смотрел в темноту, в сторону лагуны.

– Завидуете?

Корнев чуть заметно кивнул на расплывчатые силуэты Елены и Евгения.

– Я?

Мангакис пожал плечами, сел в заскрипевшее кресло и откинулся на его пружинистую спинку. И опять при свете, падавшем с веранды, Корнев заметил на лице отца Елены грустную улыбку. И вдруг тот заговорил – медленно, словно в раздумье:

– А вы никогда не ощущали той пустоты в душе, когда страсти не остается, когда все проходит – и любовь, и ревность, и когда воспоминания становятся мучительными?

Корнев удивленно посмотрел на Мангакиса. Потом непроизвольно поднес к лицу левую ладонь, стиснул большим и указательным пальцами переносицу, провел их снизу вверх, сдвигая тяжелые очки на лоб, надавил пальцами в уголки глаз и зажмурился. В мозгу вспыхнули желтые молнии, глаза пронзило болью… Корнев всегда делал так, снимая усталость глаз: это была спасительная привычка, Африка все-таки давала себя знать.

– У вас, наверное, есть что вспомнить? – осторожно спросил он.

Мангакис понял и мягко улыбнулся.

– Разве я похож на героя-любовника? Он кивнул в сторону лагуны, где Елена и Евгении о чем-то оживленно разговаривали.

– Ее мать тоже звали Еленой. Корнев удивленно вскинул голову – Мангакис никогда раньше не говорил о своей жене.

– Она… жива?

– Жива, – просто ответил Мангакис. – Живет в Штатах, вышла замуж за преуспевающего врача. – Он поднес к губам стакан. – Когда во время отпуска мы бываем в Штатах, дочь встречается с нею.

Корпев задумчиво смотрел прямо перед собою.

– Вы никогда не рассказывали мне о, матери Елены… Она красива?

– Для меня – да. Вам может показаться странным, но мы увидели друг друга – я говорю «увидели» по-настоящему, как мужчина и женщина могут увидеть друг друга, – во время отступления. Это было в сорок девятом. Мы проиграли гражданскую войну. Моя бригада была выбита из гор и отходила к морю. Елена присоединилась к нам с остатками одного небольшого отряда, тоже отходившего, к побережью. Она прекрасно стреляла из пулемета и тащила его на себе, никому не доверяя: высокая, тоненькая, волосы как у мальчишки. Пилотку она потеряла, но куртка и брюки на ней были такими, будто она их только что отгладила.

Последний бой мы дали почти у самой кромки воды. За нами было море, море и баркасы, которые пригнали для нас местные рыбаки.

С нами были раненые, женщины и дети. Я приказал спасать в первую очередь их. Остальные залегли за камнями. Фашисты знали, что нам никуда уже не уйти и мы будем драться до последнего. Они сидели и ждали, пока не подвезли минометы. Когда взорвалась первая мина, я увидел Елену. Она поднялась и пошла с гранатами вверх, по склону горы, прямо на фашистов. И мы все пошли за ней. Это было безумие, и я вдруг понял, что все эти дни, пока мы, оборванные, грязные, усталые, отступали к морю, Елена была дорога мне. Она была тогда такой же, как наша дочь сейчас, – высокой и очень тонкой.