Грозная туча
Шрифт:
— Остается четверть часа до выступления! — говорил капитан своим подчиненным. — Смотрите, чтобы рекруты не опоздали.
Не успел Этьен выпить теплого молока, вскипяченного Женевьевой, и закусить вчерашним бараньим жарким, как послышался непрерывный барабанный бой: барабанщики всех частей, собравшись на площади перед ратушей, производили неистовую трескотню.
Пора в путь! — сказал Этьен, обнимая Франсуа и Женевьеву. — Спасибо вам за все. Буду счастлив, если судьба дозволит мне хоть чем-нибудь отблагодарить вас за ваше попечение о моем детстве, за чисто родительские ласку и любовь.
— Не забывай нас! — сказала Женевьева, порывисто обняв его.
— Пиши нам через патера Лорена, — добавил Франсуа.
Через несколько минут Этьен был уже на площади. Родные и знакомые новобранцев окружали их плотной толпой. Тут собралась вся семья Арман, провожавшая Ксавье. Глаза Розы были сильно заплаканы; даже хорошенькие ее бровки едва выделялись над покрасневшими распухшими веками.
Капитан Дюшо едва сдерживал своего рыжего жеребца, так и танцевавшего под ним. Офицеры окружали его. Сержанты делали перекличку.
Вот раздалась громкая команда Дюшо:
— По местам! Марш!
Новобранцы потянулись длинной вереницей к городским воротам. Мальчишки побежали за ними, крича: наши уходят! глядите-ка, глядите, как они маршируют! словно настоящие солдаты!..
Не прошло и получаса, как все скрылось из виду выступавших: огороды, дома, казармы, пороховые заводы… исчезли скоро и крыша ратуши, и высокая церковная колокольня… все точно потонуло в мглистом тумане.
Прошли новобранцы много селений. Перед каждым из них барабанщики поднимали неистовый барабанный бой. Новобранцы приосанивались и, с бодрым видом людей бывалых в походах, проходили молодцевато мимо женщин; а те, глядя на них, говорили грустно: «Это новички». Причем многие из них вздыхали о ком-нибудь из своих близких, где-нибудь тоже марширующих под треск барабанов. Особенно молодцевато выпрямлялся всегда Ксавье Арман, стремившийся во что бы то ни стало прослыть лихим солдатом в глазах начальников и новых своих товарищей.
На остановках новобранцев принимали большей частью радушно. Жители обязаны были давать им только ночлег, но они зачастую кормили их даром: то появится перед рекрутами молоко с ломтями домашнего хлеба, то картофель, иной раз даже и лакомое кушанье — капуста с салом.
Этьен едва доплелся до первого привала: такую несносную боль чувствовал он в ногах от непривычки к продолжительным переходам. Вероятно, и Ксавье Арману было подчас тоже невыносимо; он менялся в лице, спотыкался, но продолжал шутить и напевать, тогда как Этьен молча шел мерным шагом.
Нужда приучит ко всему! Селение за селением, город за городом — новобранцы так добрались до Франкфурта-на-Майне. Этот старинный немецкий город наполнен евреями. Улицы в нем так узки, что едва можно разглядеть неба между дымовыми трубами.
Тут начали сортировать новобранцев — кого в кавалерию, кого в артиллерию, кого в пехоту. И всем надели солдатскую форму. Свое прежнее платье им пришлось продать за бесценок евреям, несмотря на то, что многие из них преисправно торговались, стараясь вырвать у евреев лишний су, так необходимый солдату в походе. Тут же стали их обучать военным приемам и верховой езде. Этьена Ранже, Матье Ру, Ксавье Армана и Луи Сорбье поместили в конницу.
Они провели всю зиму между немцами, а весной их рассортировали по полкам.
Этьен и его товарищи поступили в легкую кавалерию генерала Себастиани и очутились в отряде короля неаполитанского Мюрата, женатого на сестре Наполеона.
Увидев в первый раз своего главного начальника Мюрата, Этьен поразился вычурности и оригинальности его одежды: венгерка, густо вышитая золотом, на голове модный бархатный убор вроде чалмы с пучком страусовых перьев; на груди золотые цепочки, на пальцах кольца… все это странно было видеть на таком боевом, отважном человеке.
Мюрат отличался храбростью, рыцарским великодушием и был любимцем Наполеона Бонапарта.
Стали поговаривать в войсках, что Мюрат командует передовым отрядом, который двигается к границе России.
На пути их обогнал император Наполеон. Он ехал из Дрездена в дорожной карете, запряженной шестериком. Его окружали пажи, адъютанты и конвой. Бывалые войска громко и радостно приветствовали императора, водившего их не раз в бой, еще когда он был только генералом.
Ксавье Арман пришел в неописуемый восторг от великолепной свиты императора. Он едва не сошел с ума при мысли, что многие из этих генералов в звездах и орденах были еще недавно мелкими офицерами, а многие офицеры — простыми рядовыми. С этих пор он только и мечтал сделаться офицером, а затем генералом и старался при всяком удобном случае показаться перед начальством. Нужно ли было переправляться вброд, он вызывался плыть первым, но его неумелость выказывалась при этом вполне, и он беспрестанно попадал впросак, и товарищи частенько поднимали его на смех.
— Наш Арман молодчик! — потешались они. — Первый в лужу лезет! Что боров, тину любит!..
— А помните, как он стадо быков за немецкую конницу принял?
— Добро бы баранов! — замечали некоторые в насмешку над союзниками-немцами, которых французы всегда недолюбливали.
— Без Ксавье Армана мы все пропали бы! — смеялась молодежь. — Он нас ведет, а не наши офицеры. В каждый лесок заглянет, на каждую горку первый въедет.
То беззаботно болтая, то молча перенося усталость и лишения, передовые отряды дошли в первых числах июня до границы Литвы и остановились лагерем близ Немана.
— Император неподалеку! — разнеслось вдруг по лагерю. — Он ночует в имении польского графа у Вилковишского леса.
— Стоит только ему самому появиться сюда, — говорили бывалые в делах солдаты, — так все и закипит.
— Я был с ним в деле под Маренго! — сказал один. — Задали мы тогда неприятелю перцу!
— При Маренго все не то, что при Аустерлице! — говорил другой. — Мы так там рубились, что страх!.. Всю русскую гвардию искрошили. Сам император похвалил нас, сказал: «Я доволен вами! Вы покрыли наши знамена вечной славой!».
«А сколько крови пролито за эту славу! — невольно подумал Этьен. — Сколько семей разоренных, сколько траура!..»
И вспомнилось ему, какие горькие слезы были пролиты у них в Нанси, когда после этой блестящей победы дошли до них вести о том, что сын старого Жака раздавлен орудием, молодой здоровый Шарль Бомон изрублен, а весельчак Андре смертельно ранен. А сколько умерло в госпиталях от лихорадок, горячек или после операций, призывая в горячечном бреду своих близких, простирая к ним руки за тысячи верст.
Пока Этьен грустно раздумывал, Ксавье с восторгом слушал рассказы солдат, особенно о том, как многие из рядовых были произведены в офицеры.
— Вот хотя бы наш командир! — продолжал улан с длинными усами. — Мы с ним вместе в одном эскадроне служили. Я был у наших, пожалуй, еще в большем почете, чем он. А теперь до него и рукой не достать — генерал…
И честолюбивому Ксавье виделось, как ему пришпиливает сам император крест Почетного легиона за храбрость, затем он уже офицер… гремит саблей, командует… ведет свой взвод на неприятеля, рубит врагов, давит их копытами лошади; пули свищут, гранаты разрываются, но ему все нипочем!.. И вот сражение кончено, и он произведен за геройство в старший чин, он ротмистр…