Чтение онлайн

Те, кто, обладая силой и могуществом, руководствуются в своих действиях негуманной идеологией, рано или поздно встретятся с озлоблением и сопротивлением подвластных им людей...

В тот же вечер, когда в Рудо прибывали отряды партизан, на аэродроме в Земуне за короткий промежуток времени приземлились три военных самолета. Сначала на стоянку неподалеку от здания аэропорта первым подрулил громоздкий транспортный «юнкерс». Чуть позже приземлились два сопровождавших его «мессершмитта». Из «юнкерса» вышел фельдмаршал Вильгельм Лист, командующий оккупационными войсками на Балканах, — поджарый костлявый человек лет шестидесяти, с живыми умными глазами на овальном морщинистом лице, в очках, в длинном кожаном пальто и сапогах. Это был один из немногих фельдмаршалов вермахта, имевших собственное мнение, человек очень резкий, чья философия основывалась на следующих главных понятиях: уничтожение, разрушение и ненависть. Эти три слова, демонстрирующих общность его взглядов с идеями фюрера, лежали в основе всех его речей, приказов и распоряжений. На них основывалась и его преданность третьему рейху.

Правда, сейчас его неистощимая энергия сменилась лихорадочной суетливостью, а непомерная амбициозность была надломлена. Ему было конфиденциально сообщено, что сражение под Москвой полностью проиграно. От своего старого приятеля он узнал о шифрованном донесении генерал-полковника Ганса Гудериана, в котором тот сообщал, что положение на фронте сложилось тяжелое и нет возможности даже обороняться, и что реакция Гитлера была лаконичной: никакого отступления. Из этого не только ему, фельдмаршалу, но и любому неискушенному человеку было ясно, что последуют еще большие потери в людях и технике. Ему также было известно, что за три дня до его прибытия в Земун негласно уволен в отставку фельдмаршал фон Браухич, а генерал-полковник Эрих Гёпнер разжалован, и что как раз в эти дни, когда в Рудо формировалась партизанская бригада, тридцать пять командиров дивизий и корпусов, оказавшись в разной степени в немилости, отозваны с Восточного фронта и возвращаются в Германию. Впервые за всю свою долгую военную карьеру фельдмаршал Лист почувствовал, как недолговечны милости и привилегии, как преходяща власть... Так же как и большинство немецких генералов, он хоть и презирал своего фюрера, но в то же время соревновался с ними в подхалимстве и показной верности ему.

Фельдмаршал наконец отчетливо понял, что сдавивший их всех железный обруч не оставляет ни малейшей возможности выбраться из создавшейся ситуации.

Выйдя из самолета, он направился к группе офицеров и принял рапорт генерала Гарольда Турнера — начальника штаба оккупационных войск в Сербии, которыми командовал генерал Бадер. Выслушав его с рассеянным видом, он ответил на приветствия офицеров и вошел в небольшое одноэтажное здание, расположенное поблизости.

— У вас есть сведения о прибытии итальянских генералов? — спросил он, посмотрев на часы.

— Они должны прибыть с минуты на минуту, господин фельдмаршал, — ответил Турнер.

Раздался стук в дверь. В вошедшем фельдмаршал Лист узнал подполковника абвера Отто Майера.

— Рад видеть вас снова, господин фельдмаршал! — с улыбкой произнес Майер.

— Канарис обещал предупредить вас о моем приезде и о том, что меня интересует.

— Я все приготовил, — подтвердил Майер.

Когда они сели, он достал из папки бумаги.

— Итак...

— Прежде всего я хочу охарактеризовать вам генерала Витторио Амброзио, командующего 2-й итальянской армией. Ему шестьдесят лет. Он участник итало-турецкой войны 1911—1912 годов, из-за Ливии, был тогда командиром кавалерийского эскадрона. В первую мировую войну — начальник штаба дивизии. Как союзник он ненадежен, хитер, ловок и очень умен. Установлено, что к нашим противникам он питает непомерное уважение.

Фельдмаршал несколько раз кивнул, как бы соглашаясь или давая понять, что это ему известно.

— А что вы можете сказать о господине Кавальеро? — поинтересовался он.

— Генерал Уго Кавальеро на семь лет моложе генерала Амброзио. Возможно, он уже произведен в маршалы... Во время первой мировой войны был офицером генерального штаба. За верность дуче и нам в 1940 году назначен начальником генерального штаба и командующим 9-й армией, действовавшей в Албании. В войне с Грецией войска, которыми он командовал, потерпели несколько поражений. При нападении на Югославию командовал итальянскими соединениями, наступавшими из Албании. К восстанию в Югославии относится очень серьезно. Это, господин фельдмаршал, человек, преданный третьему рейху больше, чем можно было бы ожидать.

Генерал Турнер, подойдя к окну, сообщил:

— Еще один самолет приземлился!

Все трое вышли наружу. Светлая импозантная «савойя», сверкая в свете прожекторов гладким металлом, выглядела на этом поле чересчур шикарно.

Отто Майер, откозыряв начальству, ушел, а генерал Турнер и фельдмаршал Лист направились к итальянскому самолету.

Из него выдвинулся трап, по которому легко, несмотря на свои шестьдесят лет, спустился генерал Витторио Амброзио. Добродушно улыбаясь, он направился к Листу.

— О, дорогой мой друг! — воскликнул Амброзио по-немецки.

— Ценю вашу пунктуальность, — пожав ему руку, сказал Лист и, обернувшись, представил Турнера: — Начальник наших оккупационных войск в Сербии господин Га...

— Гарольд Турнер, — подсказал тот.

— Мое почтение! — Генерал Амброзио протянул ему руку.

— Добро пожаловать, господин генерал!

По узкой дорожке, усыпанной гравием, они пошли к дому.

— А вот Уго Кавальеро запаздывает! — заметил фельдмаршал Лист.

— По моим сведениям, сюда должен был приехать не он, а генерал Маротти! — удивился Амброзио.

— Во всяком случае, должен прибыть кто-то из 9-й армии... или из генерального штаба...

— О боже! — вырвалось у Амброзио.

— Что такое?! — уставившись на него, спросил Лист.

— Я забыл сообщить вам... Только что в самолете я получил радиограмму из Тираны о том, что генерал Маротти не смог сегодня вылететь из-за погодных условий... Что поделаешь — стихия! — разведя руками, пояснил он.

— Когда вылетал я, погода тоже была далеко не идеальной!.. — съязвил фельдмаршал и взглянул на Турнера, который внимательно слушал их. И фельдмаршалу вдруг показалось, что и этот генерал, может быть, относится к числу тех, кто готов обвинить в чем-то других, чтобы показать себя в выгодном свете. Обращаясь вновь к Амброзио, он сказал, повышая голос:

— Никто меня не принудит выполнять этот сизифов труд... Если я втащу камень на вершину горы, то он там и останется...

— Генерал Маротти определенно не смог вылететь, — повторил Амброзио.

— Ничто не должно было ему помешать! — сердито передернувшись, возразил Лист.

— Я говорю совершенно искренне, — с улыбкой произнес Амброзио. — Древние римляне утверждали, что искренность в жизни — достоинство, а в политике — недостаток... Надеюсь, вам моя искренность придется по душе, — добавил он, коснувшись локтя фельдмаршала.

— Да-да, — рассеянно подтвердил Лист.

— Насколько мне известно, господин фельдмаршал, генерал Маротти весьма предан фюреру...

Они остановились под фонарем, слабо освещавшим вход в здание, над которым развевался нацистский флаг. Лист недоверчиво посмотрел на собеседника, едва удерживаясь от того, чтобы не высказать всего, что он думает о командующем 9-й армией и начальнике итальянского генерального штаба, а может, и о самом Амброзио. На его мрачном лице застыло холодное, презрительное выражение, тогда как на губах итальянца то и дело мелькала лукавая улыбка. Тут Лист подумал, что вместо взаимной подозрительности их должны объединять общая любовь и ненависть, чего, как он был уверен, никогда не будет, и им овладела новая мысль — о собственном шатком положении, обусловленном недавними потрясениями в вермахте, арестами, разжалованиями и отставками его лучших друзей — фельдмаршалов и генерал-полковников. Мысль эта вызвала в нем какое-то брезгливо-неприятное чувство. Ничего не сказав, он махнул рукой и ускорил шаг.

— В данной ситуации, господин фельдмаршал, да и в будущем итальянские вооруженные силы без тесного сотрудничества с третьим рейхом были бы все равно что растение без воды, — нарушил молчание Амброзио, доводя таким образом до сведения своих немецких коллег, что он отчасти понял озабоченность и сомнения как фельдмаршала Листа, так и генерала Турнера. Турнер в знак одобрения слегка кивнул.

Как будто придя к какому-то решению, фельдмаршал улыбнулся. Временами этот рыжеволосый курчавый итальянец казался Листу по-детски наивным, готовым согласиться на любое предложение или компромисс.