Чтение онлайн

" ВЫЕЗЖАЮ ПОЕЗДОМ ХАРЬКОВ ВЛАДИВОСТОК ПРИЕДУ 9 ИЮЛЯ = ИННОЧКА".

Телеграмму отправляла, конечно, не "Инночка" – она бы так не подписалась. Это ее папа. Исаак Владимирович,. впервые в жизни отпуская 23-летнюю дочь в самостоятельное, да притом и столь дальнее путешествие, от волнения допустил стилистический промах. Но среди моего окружения даже это было воспринято без комментариев. Более того, шутки враз прекратились. Поразительно, что не только за десять дней моего нетерпеливого ожидания, но даже и потом, когда я встретил жену, определил ее на постой в один из ближайших частных домов и каждый вечер, с разрешения начальства, уходил на всю ночь, а возвращался в палатку лишь к шести утра – к общему подъему, за целый месяц не было ни одного смешка, нескромного вопроса, какой-либо реплики или анекдота "по поводу", – а ведь повод сам лез на кончик языка… Но настолько редок был случай, что, как видно, потряс воображение даже самых отъявленных похабников. Вся эта ситуация – для меня одно из веских доказательств того, что человечность – реальная форма существования человечества даже в столь бесчеловечный век.

Но вернемся к моменту получения телеграммы. Мне предстояло за каких-нибудь десять дней, при моем "нижнем" чине и куцых правах, не имея свободы действий и передвижения, подыскать своей жене место жительства на целый месяц.

В "Уставе внутренней службы" и, кажется, в Дисциплинарном уставе

Советской Армии" (теперь я уже прочно забыл, не одно ли и то же это и сколько всего было всяческих уставов и наставлений) предусмотрены и увольнения, и отпуска для личного состава. Однако нам, в тамошней деревенской глуши, и увольняться-то было некуда. В наших частях просто не практиковалась выдача увольнительных записок, личных номеров (как это делалось в городских гарнизонах). Все же я, отпросившись у начальства, походил по окрестным, близким к военному городку, домам. Но Покровка была наводнена офицерами и сверхсрочниками: на ее окраинах расположилось сразу два военных городка: авиаторов и танкистов, а квартир у военведа на кадровых военнослужащих не хватало – многие селились у частных домовладельцев. На солдат же срочной службы по всему Приморскому краю – думаю, что и в других напичканных военщиной регионах – гражданское население смотрело, как на париев. Ходил даже такой анекдот.

Девушка вечером на танцплощадке танцует с парнем, видит, что он в военной форме, но разглядеть в темноте, какого он звания, не может и, чтобы дать знать подруге, кто же он, ощупывает его погон: "Ах, какая тьма, – говорит она, – ну ни единой звездочки!"

С рядовым солдатом большинство хозяев не желало вступать в разговор, да и везде, где сдавались комнаты, они уже были заняты или офицерами, или "эсэсами" (сверхсрочниками). Только в одной избе удалось мне найти свободную комнату, но тут же вспомнилась лермонтовская "Тамань": "Барин, только там нечисто!" – причем в нашем случае "нечисто" было не в переносном, как у него, а в самом прямом и буквальном смысле слова. Точнее сказать, грязь и копоть. В комнате был только дверной проем без двери. Да притом хозяйка заломила совершенно непомерную цену…

Я рассказал о своей проблеме рыжему лейтенанту Булгакову из батальона связи, здесь. на сборах, обучавшему нас, радистов из

Чернятина. Он стал меня успокаивать, заявив весьма уверенно:

– Не волнуйтесь. Я вам помогу. Квартиру найдем: у меня полно знакомых.

В оставшиеся дни я ему несколько раз напоминал о его обещании, но лейтенант лишь посмеивался:

– Да перестаньте волноваться-то: раз я сказал – все будет в порядке!

Наконец, когда до приезда "Инночки" остались лишь сутки, я пристал к нему всерьез. К этому времени у меня уже была договоренность с моим прямым, на время сборов, начальником – майором

Зацариным, начальником связи нашего полка, жившим вместе с нами на сборах в Покровке. Как раз в один из этих десяти дней тревожно-радостного ожидания мне удалось успешно сдать испытания на звание радиста 3-го класса, и майор был мною вполне доволен. Да ему и вообще свойственно было теплое, заботливое отношение к солдатам.

Спокойный, несколько полноватый, круглолицый этот человек с пристальным взглядом серых неулыбчивых глаз любил со мною беседовать, рассказывал много интересного из жизни и быта военных-дальневосточников: о том, как маршалу Блюхеру приписывали нарочитое появление на позициях верхом – в белой рубашке, – он, мол, так поступал с целью демаскировки советских войск, оборонявшихся от японцев…Слух этот был распространен после ареста прославленного маршала, который был членом суда, приговорившего, якобы за измену

Родине, командарма Якира, а вскоре и сам был арестован и расстрелян без суда!

Майор рассказывал и о том, как во время войны с немцами японские лазутчики, пробравшись в расположение советских дальневосточных войск, "снимали" часовых, дневальных, а после безнаказанно вырезали одного за другим спящих в казарме красноармейцев. О том, как в 1945 году в Маньчжурии целый полк советской пехоты, заночевав в стогах, заразился от гнездившихся там полевых мышей инфекционным нефрозо-нефритом, и командира полка за непредусмотрительность… расстреляли!

(Много лет спустя, когда мне будет уже под сорок, поеду в отпуск по экскурсионной путевке, и в первый же вечер на турбазе, во время

"белого танца", меня пригласит на танго приятная, миловидная, интеллигентная киевлянка. Во время танца надо о чем-нибудь говорить, и я спрошу у нее: кто она по специальности. Ответ: она биолог, работает в Киевском научно-исследовательском институте, где экспериментируют на животных – и недавно тяжко переболела, заразившись, по чужой неосторожности, от подопытных мышей: их переносили из помещения в помещение через лабораторию, где она работает…

– Вы, должно быть, заразились инфекционным нефрозо-нефритом, – скажу я, вспомнив рассказ майора. Моя партнерша внезапно споткнется о собственную ногу, потрясенная моей "проницательностью":

– Как вы узнали?!

Придется ей рассказать о майоре Зацарине – лишь тогда она успокоится. Потому что страшно танцевать с ясновидящим…)

Да, я слушал майора, развесив уши; может, он это и оценил, предоставив мне на время пребывания Инны в Покровке "режим наибольшего благоприятствования", не предусмотренный никакими уставами. В 18 часов, а иногда и раньше, я могу идти к жене и оставаться с нею до самого утра, сказано было мне.

– Одно лишь условие, – предупредил начальник связи полка. – К утренней поверке вы должны стоять в строю. Не явитесь – пеняйте на себя.

Я ни разу его (и себя) не подвел.

Итак, все складывалось хорошо, но… где же гостье все-таки жить?! Обложенный мною со всех сторон, лейтенант Булгаков накануне ее приезда сел на велосипед и отправился по знакомым. Часа через два он явился весь взмыленный – спина гимнастерки была черна от пота.

– Дело оказалось сложнее, чем я ожидал, – честно признался он.
–

Везде все занято, нигде и угла свободного нет. Но все-таки я нашел для вас выход: договорился с моим другом Васей – лейтенантом из танкового полка. Он уступает вашей жене свою комнатку, а сам переходит спать в сараюшку. И хозяева согласны. Ну, им-то даже выгодно: пока что и лейтенант не перестает платить – ему казенные деньги на это дают, – и от вас они получат… (Булгаков назвал вполне приемлемую цену).

Тут же вдвоем отправились посмотреть комнату и поговорить с хозяевами. Комнатка за глухой, до потолка, дощатой перегородкой, крашенной голубой масляной краской, чистенькая, светлая, мне понравилась. Лейтенант Вася, друг Булгакова, оказался простым, застенчивым и молчаливым пареньком, хозяева выказали деловое радушие… Обо всем без труда договорились.

И я со спокойной душой, имея в кармане необходимое в городе отпускное удостоверение, выехал с вечера автобусом в

Ворошилов-Уссурийский.

С волнением стоял я на перроне, ожидая заветной, вымечтанной встречи. Поезд прибыл на рассвете, со ступенек спустилась моя

Инка… Уж такая в первую минуту показалась она мне незнакомая!

Перед отъездом подстриглась, сделала завивку-перманент. За 10 месяцев нашей разлуки она сильно похудела, а ведь полнотой и раньше не отличалась. Но уже через несколько минут я опять к ней привык – словно и не расставались.